Лена Тэсс – Измена. Моложе, не значит лучше (страница 2)

У меня высшее образование, три диплома о повышении квалификации, за плечами несколько практических курсов и консультации с лучшими специалистами в области психологической помощи женщинам в послеродовой период и все-таки я не понимаю.

Точнее слова его мне понятны, но вот все остальное.

— Маш, ну что ты как маленькая? А еще хвалишься своими мозгами.

Белла подает голос и отрывает бесстыже довольное лицо от груди мужа. На кипенно-белой рубашке ни следа — ни черной туши, ни каких-либо других. Нет, она и не думала плакать — очередной спектакль, но в этот раз все зашло слишком далеко.

— Что ты наделал, Чернышёв? Она же моя младшая сестра! Мирабелла, как вы могли?!

Они не шутили, не играли и даже не издевались. Передо мной стояли два близких человека — два гнусных предателя. Смотреть на них стало тошно, меня мутило от злости и собственной близорукости. Когда? Когда это произошло.

Сделав шаг назад ищу опору, руками цепляюсь за столешницу.

От ужаса и отвращения дурно. Я бы и хотела, но не могу развидеть страшную картину: мой муж и моя сестра! Моя младшая сестренка, которая росла у нас на глазах, таскала мои кассеты и журнал с постерами теперь позарилась на моего мужа.

— Маша, успокойся, пожалуйста, — подает голос Рома, обнимая Беллу за талию. Прикрывает своими ладонями ее живот. — Пойми, это не случайность и в этом нет ничего плохого. Мы любим друг друга. Я люблю твою сестру, а она любит меня. У нас будет ребенок.

— А я?

— А ты как-нибудь сама, ладно?

От его резкого тона меня коробит.

Муж никогда так со мной не разговаривал. Почти никогда не поднимал голос.

— Ладно, — киваю как болванчик на торпеде авто. Несколько раз, чтобы убедить себя и стоящих напротив, что мне все ясно-понятно.

На кухне становится тихо. Даже часы не тикают — модные электронные они сухо меняют цифры на экране. Я царапаю ногтем столешницу и жду, хотя сама пока не знаю чего.

— Маша-а-а-а, — наконец-то произносит сестра, — послушай, ты не обижайся и не принимай близко к сердцу. Так уж получилось, мы любим друг друга. Понимаешь? Я в этот раз очень серьезно, очень сильно влюбилась и прошу нам просто не мешать. — Эта ее речь была почти трогательной и даже в некоторых местах искренней. — И я думаю, что на этом сегодня нам всем переживаний хватит, особенно мне и маленькому, поэтому мы бы хотели… ну ты понимаешь? Уединиться.

Она смотрит на меня во все глаза и ждет. Чего? Благословения? Да Бога ради!

— Уединяйтесь! — взмах рукой, в надежде, что тупой морок рассеется и они исчезнут. Но они не сходят с места. — Какие-то еще вопросы ко мне?

— Нет, мы ждем когда ты уйдешь.

Вот теперь искренне охренела я. И кажется едва ли не больше, чем от заявлений о неземной любви и ее приплоде.

— Я не уйду, это ведь моя квартира, — отвечаю, смотря как на лице Чернышёва заходятся желваки.

— Но здесь так уютно и хорошо. Здесь нам с малышом будет…

— Белла, замолчи. Рома, ты ведь наверняка знаешь на каком этаже мы снимаем квартиру моей сестре с которой у тебя любовь. Очевидно ты ее посещал не только с целью подкрутить эксцентрики в ванной комнате.

— Маша, я не думал, что ты такая…

— Какая, Рома?

— Мелочная, мстительная, недальновидная и… — сестра за три слова исчерпала весь свой словарный запас. Ну ничего, у нее других талантов много.

— Я поняла. Ром, ключи оставь, за вещами зайдешь по звонку. Больше я вас не задерживаю.

Мирабелла продолжает ругаться, мой муж ее успокаивает и кидает на меня презрительные взгляды, а еще вчера все было совсем иначе.

Но я не буду об этом думать, даже когда закроется дверь. Даже когда останусь одна. Даже когда наконец-то до меня действительно дойдет, что мой муж и моя сестра меня предали.

Глава 2

На работе я часто вижу и разговариваю с женщинами в полном отчаянии из-за усталости, опустошения, отсутствия понимания и поддержки со стороны мужей в послеродовой период и советую им не держать эмоции в себе.

Высказаться, выплакаться, отпустить свой гнев и обиды, свои ожидания и ее несоответствие реальности. Даже если не при муже, свекрови или той толпе родственников, среди которых они вынуждены жить, то можно с комфортом и чашкой чая в руке сделать это у меня в кабинете.

Я видела столько слез, сколько не плакала сама, поэтому научилась не принимать чужие проблемы близко к сердцу. Я научилась тому, что нужно отпускать то, что удержать не удается.

И кажется Рома решительно сделал свой выбор — хватать его за руку смысла не было.

Стоя одна посреди кухни я вдруг поняла, что не знаю куда себя деть. И что делать с целой кастрюлей тушеной картошки и противнем выпечки. Собиралась отдать Белле, но она итак забрала слишком много.

Буквально все. Всю мою жизнь — последние ее пятнадцать лет. И если от нее можно было ожидать чего-то подобного, но от Чернышёва — никогда.

Хотелось выть от боли. Забиться в угол и плакать, пока не станет тошно. И пока от усталости и бесполезности, собственной истерики и осознания, что ничего вернуть нельзя, тело не обессилит. А потом просто провалиться в сон.

Пока мою посуду чувствую как трясутся плечи и начинаю плакать. Черт, с руками в мыле неудобно вытирать слезы, которые катятся по щекам крупными каплями.

Потом слышу звонки. Целая череда входящих. На экране поочередно появляются имена мужа и сестры. Летят сообщения и аудио в мессенджерах. Я онлайн, читаю их просьбы взять трубку, поговорить, еще раз все обсудить, понять и принять чувства.

Любовь. О ней пишет Рома почти через слово. О любви сообщает и Мирабелла.

Все их голосовые игнорирую, потому что кажется от этих голосов меня может просто стошнить. В конце концов мне и это надоедает, поэтому выключаю айфон и укладываюсь на диван, продолжая плакать и, кажется наконец-то засыпаю.

Просыпаюсь, когда понимаю, что надо мной кто-то стоит и смотрит в упор.

Кроме меня и Ромы, который оставил свой комплект в прихожей, ключи были только у мамы. На всякий случай. На случай, когда нужно ворваться в мой дом без приглашения, видимо.

— Маш, мне позвонила Мирабелла и рассказала, что ты все знаешь.

Мама никогда не здоровалась. Разговоры со мной она начинала сразу и по существу, чтобы не дай бог не пришлось потратить на взаимодействие больше того времени, которое она может вынести.

К этому я тоже привыкла, как и к тому, что с младшей и любимой дочкой у нее все иначе. Приветствия, объятия, поцелуйчики, сплетни и совместные походы в кино, по магазинам и СПА. Как будто для нее всегда существовала только она — Белла — любимый и долгожданный ребенок. А я — так, ошибка молодости — одной ночи перед папиной армией, причина раннего брака и голодных студенческих лет. Повод для ссор с родителями и вечного напоминания о том, что кое-кто не оправдал ожиданий бабушки и дедушки.

Как будто я виновата в том, что отцу не хватило ума воспользоваться презервативом, а мама так расслабилась, что позволила кончить в себя.

Все было просто и прозаично — я родилась, папа вернулся из армии, но ему предложили работу в другом городе. Трехмесячная малышка им была не нужна — обуза. Они оставили меня и уехали на десять лет. Вернулись уже с Мирабеллой — маленьким кричащим клубком.

Так я познакомилась с родителями, которых видела только с фото из писем и слышала по телефону, да и то не часто.

Пришлось даже покачать головой, чтобы прогнать глупые детские воспоминания.

Я приподнялась на локте и села, поправила одежду и волосы. Строгий мамин голос уже давно не производил на меня тот эффект, которого она ждала. Ни трепета, ни страха.

И все же я совру, если скажу, что сейчас в такой непростой момент мне бы не хотелось получить от нее толику материнской любви и ласки. Понимания и заботы. Мне бы хотелось, чтобы она осудила мужа-предателя и сестру, которая пользуясь моей добротой и гостеприимством крутила роман с моим Ромкой у меня под носом.

Мерзко и грязно.

— Я знаю мам, теперь знаю, — киваю, пока до меня наконец-то не доходит смысл ее слов, — а ты?

— И я знаю. Давно Белле говорила, что пора тебе все сказать, но она жалела тебя, не решалась. Но раз уж такое дело, и скоро у них с Ромочкой будет ребенок, то хочется чтобы это случилось в полной семье. Понимаешь? Конечно ты все понимаешь. Поэтому, — она присела рядом, положила руку мне на запястье и сжала покрепче, — поэтому нужно что-то решать, дочь. Предлагаю тебе послушать моего мудрого родительского совета — не мешай сестре и Роме строить свою семью, собери вещи, уезжай в отпуск и может даже на пару месяцев. Мы тут сами все устроим. Так будет лучше.

В этот момент мое сердце окончательно разбилось.

Кажется это самая длинная речь, с которой мама обратилась ко мне за всю мою жизнь.

Ни на совершеннолетие, ни в честь окончания мединститута с красным дипломом, ни даже в день свадьбы она не разорилась на столь трогательную и пламенную тираду как сейчас. И снова все ради Мирабеллы.

— Ты должно быть бредишь, мам! У тебя поднялась температура? — смотря на нее с недоумением и некоторой опаской за здравомыслие, протягиваю руку, чтобы потрогать лоб. Но горячки нет, совершенно точно.

Мама только морщится и кривит рот, а затем бьет меня по руке и поднимается на ноги.

— Не разыгрывай спектакль, Мария! Тебе не к лицу истерики.

— И снова спасибо за совет, в котором я не нуждаюсь с… прости, с какого периода? Ах да, кажется с самого рождения.