Лена Соколова – Современная израильская проза: статьи и переводы (страница 4)
Левин безжалостен в своих скетчах. Часто мы узнаём в них себя, часто – своего соседа или лучшего друга с совсем не лучшей стороны. Но ведь отрицательная реакция на подобного рода вещи в виде негодования доказывает нашу слабость и безысходность, почти безоговорочное поражение. А если принять как факт и озвучить проблему – то можно сделать первый шаг к избавлению от порока. Именно этого и добивался драматург. Он отнюдь не ставил своей непосредственной задачей осмеяние человека как таковое. Он хотел исправить общество, сделать его более красивым, более благородным, более честным, более справедливым и более щедрым.
Конечно, несколькими маленькими скетчами трудно показать всё разнообразное и богатое наследие, оставленное Ханохом Левином, которого сравнивают то с Ионеско, то с Хармсом. Но ведь даже небольшая публикация дает мощный импульс для дальнейшего самообразования.
Нелепые похождения смешных, глуповатых, вечно поучающих друг друга Чопика и Афчика просто не могут не заставить читателя улыбнуться. Это и есть смелый образ нового израильтянина, не отягощенного интеллектом и высокими устремлениями, а наоборот – предельно приземленного, зацикленного на себе и озабоченного поисками интима, денег и вкусной еды. К сожалению, это правда. И к ещё большему сожалению, правда универсальная, применимая не только к еврею, проживающему на Земле Обетованной, но и ко многим и многим людям, живущим в самых разных уголках планеты Земля, независимо от национальности и вероисповедания.О безумном страхе перед неминуемой смертью повествует скетч-монолог «Время». Есть ли оно вообще, это время? Или опять очередная иллюзия? А если даже и есть, то, сколько отведено каждому из нас? Для чего? Эти вопросы, так или иначе, задаёт себе каждый человек на определённом этапе жизненного пути. Всё ли суета сует, или есть таки надежда на сокрытый, и, быть может, даже сакральный смысл?
И последний скетч «Тетя Фейга, или еще раз о критике», где драматург затрагивает непростую тему человеческих стандартов и норм, и то, насколько эти стандарты порой не соответствуют окружающей действительности, или наоборот – действительность не соответствует идеальным установкам? Даже не знаю, какая из зол меньше.
«Странным образом этот глупый фарс наводит на размышления», – кажется, Яша из пьесы «Фокусник из Люблина» Марка Розовского говорит именно про творчество Ханоха Левина. Поразительно, настолько слова люблинского штукаря, сказанные на языке идиш в Польше, перекликаются с ивритоязычными пьесами современного израильского драматурга в Тель-Авиве, – нет, даже не вступая с ними в диалог, скорее подпевая в унисон.
В 3-4 выпуске «ДИАЛОГА» можно ознакомиться с представителем другого направления в современном израильском театре -Йосефом Бар-Йосефом (1933-2021), которого часто сравнивают ни много, ни мало с Гоголем и Чеховым. Драматург Йосеф Бар-Йосеф известен не только в Израиле, но и во многих странах, в том числе и в России. Русскоязычный читатель, безусловно, знаком с его пьесой «Трудные люди» (1973), которая не только переведена на русский язык, но и издана отдельной книгой . По этой пьесе в московском «Современнике» идёт спектакль в постановке Галины Волчек, а в Петербургском театре Комедии Татьяна Казакова поставила по пьесе спектакль под названием «Жених из Иерусалима». В Альманахе напечатана пьеса Йосефа Бар-Йосефа «Это великое море» , которая представляет собой в некотором роде диалог художника со своим собственным прошлым, а точнее с прошлым родителей, ибо произведение автобиографично. По пьесе «Это великое море» в 2004 году состоялась премьера спектакля под названием «Море...Ночь...Свечи...».
Пьесу «Это великое море» предваряет краткое предисловие Светланы Шенбрунн, где переводчик излагает факты из биографии драматурга, совершенно необходимые для более целостного прочтения. Благодаря предисловию, из которого ясно, что эта история не выдумана, а основана на вполне реальных событиях, которые не могли не повлиять на жизнь и творчество драматурга, пьеса приобретает совсем иные оттенки прочтения. Читая пьесу, порой поражаешься недопониманию или полному отсутствию понимания в диалогах главных героев, супругов Пнины и Ноаха. Ноах отказался от прежней, религиозной жизни в Иерусалиме и, увлекшись новыми идеями, переехал в Тель-Авив, где, как убежден герой, «вся страна сейчас рождается заново». Пнина, как верная и самоотверженная супруга, слепо последовала за ним. И вот в самом начале пьесы, герои приходят на тель-авивский пляж, где Ноах хочет показать жене не виданное прежде море. На пляже человек кидает палку собаке. И следует такой «диалог»:
П н и н а. Что они делают?
Н о а х. Ты не видишь? Играют. Хозяин бросает собаке доску, она бежит и приносит ему обратно.
П н и н а. Это человек играет, собака не играет. Она просто скачет. Каждый раз тащит ту же доску.
Н о а х. Это такая игра. Ей нравится скакать и приносить хозяину его вещь. Потому-то она и лает - чтобы он снова бросал. Это замечательно - человек и собака! Человек и животное... Как пастушок с гусями на твоей вышивке.
П н и н а. Вышивка - это совсем другое. <...> Я никогда не видела живых гусей. Я перевела этот рисунок с бабушкиной вышивки. Гусь - это совсем другое: это чистое животное, кошерное.
В этом отрывке отлично видно, как происходит разлом внутри культуры, как два города в одной маленькой стране полярно противопоставлены друг другу. От Иерусалима до Тель-Авива сегодня можно доехать на автобусе компании «Эгед» за сорок минут и менее чем за двадцать шекелей. Многие современные израильтяне ездят в Тель-Авив на уик-энд. Но драматург абсолютно точно передаёт огромную разницу между городами, будто принадлежащими к разным странам, разным культурам и разным историческим эпохам. Религиозная Пнина в городе свободных нравов Тель-Авиве чувствует себя инопланетянкой. Вроде бы евреи вокруг, говорят на иврите, но всё не то и всё не так. Она словно совершает путешествие в пространстве и времени, эдакое путешествие «назад в будущее». И такое простое и привычное зрелище, как человек, бросающий палку собаке, предстает каким-то плоским действом, лишенным всякого смысла. Супруги пытаются докричаться друг до друга с разных орбит. Ноах без оглядки перескочил на другую «орбиту», а Пнина физически последовала за ним, но не осознала и не приняла перехода, кажется, до самого конца, словно зависнув где-то между - и не здесь, и не там. Пнина не соответствует моменту, не вписывается в «интерьер» Ноаха. «Опомнись, где ты находишься?», - восклицает Ноах. Она не верит звёздам и созвездиям: «Это ворожба, язычество!». Но ещё немного, и мы застаем Пнину прячущей под подушку мужа «мистические» талисманы, которые непременно должны вернуть ей супруга. Она не может надеть платье с декольте, хотя сама его и сшила. Она не терпит на себе вожделенных мужских взглядов. Пнина, как маленький ребёнок, который заплутал в большом и незнакомом супермаркете, нуждается в помощи. Ноах, напротив, полон сил и энергии. Он восхищен морем. Он любуется звёздами, и, не раздумывая, меняет на них субботние свечи. Он учится выглядеть ослепительным и счастливым в обществе. Он заводит любовницу, бросает жену - слыханное ли дело в ультра ортодоксальном Иерусалиме? Он хочет стать юристом. Он полон новых планов и высоких амбиций.
И тут в это, уже становящееся привычным, противопоставление двух миров клином внедряется ещё одно, третье, пространство, которое входит в диссонанс с двумя предыдущими. Имеется в виду загадочное место «Там», которое не называют прямо, будто боясь чего-то:
Н о а х. Не беспокойся за нее - такая не пропадет. Она оттуда. Кто знает, что ей там пришлось повидать... Это совсем другой мир, нечто такое, чего мы даже представить себе не можем. Настоящий мир, действительность! Они там прикоснулись к самой сути жизни, к её нутру. Те, что остались в живых... Может, у них ничего нет, но у них есть всё. Мы здесь в Иерусалиме со всеми нашими предками до седьмого колена - как камни безжизненные.
Так говорит жене Ноах о Рите, соседке, которая ухаживает за мужем-инвалидом, вечно подозревающим ее в изменах. Читатель сразу, не теряясь в догадках, понимает, что речь идет о Восточной Европе и геноциде евреев. Ведь действие пьесы происходит в 50-е годы. И вот эти три еврейских пространства словно пересекаются в одной точке у драматурга Бар-Йосефа. Ведут ли они между собой диалог - другой вопрос. Или всё же являются разными плоскостями одного трёхмерного пространства? Рита очень скоро станет любовницей Ноаха, а Пнина останется одна с детьми в чужом и чуждом ей городе. Заметим, что Ноах говорит в приведённом выше отрывке «Мы здесь в Иерусалиме...», находясь в тель-авивской квартире. И вот это «здесь в Иерусалиме» будет выглядывать из декораций средиземноморского порта постоянно, как «уши неумелого актера».
Со стороны ивритского участника театрального диалога культур, наряду с Ханохом Левином и Йосефом Бар-Йосефом, выступает широко известная как в Израиле, так и за рубежом актриса, писательница и режиссёрГила Альмагор (род. 1939) со своей знаменитой пьесой «Лето из жизни Авии» в переводе Александра Крюкова. Пьеса печатается на русском языке впервые. Это очень проникновенная драма, оставляющая читателя в глубокой задумчивости после прочтения. Она как бы не имеет начала и конца, о чём сразу говорит название - это просто обычное лето обычной девочки, одно из многих, как у всех. Но насколько оно трагично, сколько в нём детской боли, унижения и стыда за мать вперемешку со светлыми мечтами и высокими стремлениями рано повзрослевшего ребёнка.