Лена Лорен – Бывший муж. Семья, я вернулся! (страница 8)

— Мама! — радостно взвизгивает Кристина, увидев меня.

Но я не могу даже взглянуть на нее. Мой взгляд пригвожден к Захару.

— Ты… Ты совсем уже спятил?! — кричу я, дребезжа от ярости. — Как ты смеешь увозить моего ребенка без моего ведома?!

Его ухмылка становится только шире, наглее, вызывающе.

— Твоего ребенка? Нашего, Марина, нашего. Или ты забыла? Я имею право видеться с дочерью. А она имела право захотеть посмотреть на щенка. Взгляни на нее. Она счастлива.

Он говорит это так сладко, так ядовито, указывая взглядом на сияющую Кристину.

И я понимаю. Понимаю всю его тактику.

Он не будет бороться в суде. Он будет покупать ее любовь. Подарками, домами, щенками.

— Это не счастье, Захар! Это купленное внимание! На этом ничего не построить! — взываю я, но вижу в его холодных глазах глухую стену. Он не слышит. Не хочет слышать.

— Мама, — Кристина вскакивает, щенок вырывается и убегает под кровать. Она смотрит на меня испуганно. — Не ругайся, пожалуйста, на папу.

Но ее голос тонет в шуме крови, бьющей в висках.

И я уже надвигаюсь на Захара, как на заклятого врага.

— Марина, успокойся, — он надменно склоняет голову, бросая взгляд в сторону спрятавшегося щенка. — Неужели ты посмеешь лишить нашу дочь этой маленькой радости?

— Ты о качелях? О бассейне и гребаном щенке?! — Злой, отчаянный смешок срывается с моих губ. — Это всё, на что ты способен? Купить ее вздумал?!

— А что плохого в том, чтобы у Кристины было всё, о чем она мечтает? — произносит он с упреком, с издевкой. — Ты же не можешь дать ей и половины того, что могу дать я.

— Ты… — шиплю я, подступая вплотную, и наши лица разделяют жалкие сантиметры.

Я уже готова врезать ему, но вдруг Кристина издает странный, сдавленный хрип.

Я отрываюсь и смотрю на дочку, а та пытается вдохнуть, но не получается.

— Мам… — Кристина сжимает горло, лицо краснеет, глаза округляются. — Мне… тяжело… дышать…

— Кристина?! — вопль вырывается из моей груди.

А затем мир вокруг меня с треском рушится, рассыпаясь на осколки.

Я отталкиваю Захара в сторону и падаю на колени перед Кристиной. А она задыхается, губы синеют прямо на глазах.

— Что с ней?! — Захар бледнеет, его уверенность мгновенно испаряется. Он таращится на нее, не понимая, что происходит.

Мой взгляд тем временем падает на тарелку с наполовину съеденным пирожным.

Хватаю его, принюхиваюсь. И сквозь приторную сладость крема и шоколада я четко улавливаю запах арахиса…

Арахиса!

На который у Кристины жутчайшая аллергия. Отек Квинке. Анафилаксия. Смерть, если не помочь сейчас же.

— Ты... ты дал ей пирожное с арахисом? — цежу не своим голосом. Я смотрю на него, и в моем взгляде, должно быть, читается настоящий ужас. Весь ад, готовый вырваться наружу.

— Я... я не знал! — растерянно бормочет Захар. — Там же сверху ягоды были…

— Идиот! У нее аллергия на арахис! С самого детства! Ты должен был знать! — кричу я, срываясь на визг, и одновременно лихорадочно роюсь в своей сумке, вытряхивая всё содержимое на пол.

Губная помада, ключи, кошелек, перцовый баллончик — всё летит в разные стороны.

Да где же он?

Вот!

Небольшая ручка-шприц. Я всегда ношу его с собой. Всегда!

— Кристина! Держись, солнышко, держись!

Кристина почти без сил, глаза закатываются.

Руки трясутся, но годы страха и тренировок делают свое дело.

Я срываю колпачок с футляра, с силой втыкаю автоинъектор в бедро дочери. И молюсь. Молюсь, чтобы успеть.

— Дыши, моя девочка, дыши… Пожалуйста…

Секунды превращаются в вечность. Но вот Кристина наконец вздрагивает и через несколько мгновений делает глубокий, хриплый вдох.

Цвет лица начинает медленно возвращаться к норме.

Она плачет, тихо, испуганно.

Я прижимаю ее к себе, глажу по волосам, чувствуя, как собственное тело бьет крупная дрожь, а по щекам катятся соленые ручьи слез.

Потом поднимаю на Захара глаза. В них лед и презрение.

А он стоит рядом, растерянный, побелевший.

— Марин… я… я правда не знал…

— Да ты ничего о ней не знаешь! — кричу я, подхватывая Кристину на руки. — Ни-че-го! Ты не отец. Ты — жалкая пародия, представляющая лишь угрозу! Запомни это. И если еще раз приблизишься к Кристине… если ты хоть раз посмеешь заговорить о ней или о Богдане… Клянусь, я сотру тебя в порошок.

Он молчит.

И впервые за все годы в его глазах нет и намека на самоуверенность, лишь смутное отражение сомнения… или, может быть, страха.

Глава 8

Я резко разворачиваюсь, крепче прижимая к себе Кристину, и стремительно иду к выходу.

Слезы ярости и боли пеленой застилают глаза, но я грубо смахиваю их тыльной стороной ладони.

Мы должны уйти отсюда. Немедленно.

Кристина дрожит, обнимая меня за шею, и шепчет одними губами:

— Мам… я хочу домой…

— Сейчас, солнышко… мы скоро уже будем дома, — выдавливаю я, стараясь придать голосу хоть толику спокойствия. Внутри же меня всё клокочет.

— Марина, стой! Я… пожалуйста, подожди! — Захар несется за нами по мраморной лестнице, и его шаги гулко отдаются в пустом холле. — Я не хотел! Клянусь, я забыл… Честно, просто вылетело из головы! Я же не со зла!

Я не оборачиваюсь. Молчу.

Его оправдания — всего лишь пустой звук, жужжание надоедливой мухи.

Но Захар не отступает, следуя за нами по пятам.

— Мариш, я… я виноват, да! Но я не хотел, пойми же! Ну что, меня теперь убить за это?

Я усмехаюсь. Глухо, зло, страшно даже для себя самой. Этот смешок полон отчаяния.

— Убить тебя мало…

— Пап… зачем ты дал мне это пирожное? — вдруг произносит Кристина дрожащим голоском, наполненным неподдельной болью. — Ты же знаешь, я не ем арахис… должен был знать…

Дочь смотрит на своего отца с таким упреком, что я почти физически ощущаю, как что-то надламывается в нем.