Лена Коваленко – Якорь (страница 8)

Вот и сейчас я ободряюще улыбаюсь — видно, ей уже досталось. Отец терпеть не может ждать, а уж ждать меня — тем более.

— Сделай мне… — задумываюсь. Хочу кофе, но не ту противную горькую субстанцию, которую всю жизнь выбирал отец. Хочется чего‑то вкусного. — А сделай‑ка мне вот ту кофейную бурду, которую у вас в секретариате девочки пьют.

— Карамельный латте со взбитыми сливками? — переспрашивает Кристина, умело скрывая свой шок.

Улыбаюсь: да, Биг Босс впервые за все годы запросил сладенького. Я так привык следить за фигурой, слушать наставления отца, что на годы лишил себя даже каких‑то банальных удовольствий. Сладкое — это ведь очень плохо.

— Ага, — улыбаюсь. — А папе завари этот китайский чай, что ему прописал нутрициолог.

Обмениваемся смеющимися взглядами и расходимся. Уверен, Кристина с радостью выполнит мою просьбу. Отец обожает крепкий чёрный кофе, но врачи ему его запретили ещё в том году. А семейный нутрициолог (где они с мамой его только отыскали) прописал ему жутко противный китайский чай для стабилизации кровообращения. При всей отвратительности вкуса чай, правда, помогал, заодно делая и так нелёгкий характер папеньки просто невыносимым.

Захожу в кабинет с лёгкой улыбкой. Как там: «Сделал гадость — на сердце радость»? Какая прекрасная мудрость.

— Добрый день, папа! — приветствую родителя весьма доброжелательно, хотя и предчувствую, что этот разговор мне не понравится.

— Добрым, сын, он был час назад! — оправдывает мои ожидания родитель. — Что можно так долго решать с китайцами?

— Утверждать проценты по контрактам и договариваться о конкретных сроках поставок, — отвечаю спокойно, крепко пожимая отцовскую руку.

Мы усаживаемся за журнальный столик. Отец, конечно же, уже облюбовал себе моё кресло, оставив мне лишь неудобный диван. Впрочем, мне разницы никакой.

За последние месяцы я будто переродился: мне совершенно нет дела, в какой позиции держать удар. А то, что отец подсознательно пытается занять более выгодное положение, говорит о его неуверенности. Либо, скорее даже, о слишком большой самоуверенности. Владимир Орлов не может не владеть ситуацией!

Молчим. Папа, очевидно, ждёт, что я проявлю вежливость и начну интересоваться семейными вопросами, но… я не хочу. Мне без разницы. Как им долгие годы было плевать на мои чувства, так и мне теперь безразлично.

Всё‑таки Владимир Орлов — талантливый засранец. Хотел вырастить бездушного бизнесмена, справился с задачей на отлично. Вот только не готов он был, что собственное творение обернётся против него.

Напряжённую тишину нарушает лёгкий стук в дверь, а потом ровная дробь женских каблуков.

— Как вы просили! — вежливо улыбаясь, Кристина сервирует стол. Рядом с моим кофе оказывается маленькая тарелка с каким‑то модным сейчас шоколадом, а перед отцом — батончики из отрубей и сухофруктов, тоже рекомендованные нутрициологом. Умница какая! Давлю улыбку, предательски расползающуюся по лицу, а вот отец, наоборот, мрачнеет.

— Кофе мне организуй! — командует, резким жестом отодвигая чай.

— Иди‑иди! — отпускаю секретаря. — Тебе, папа, нельзя столько кофе. И ты прекрасно в курсе.

— А ты почему пьёшь? — тянет почти обиженно.

— А в этом сладком сиропе кофе‑то почти и нет. Это во‑первых, а во‑вторых, я утром его не пил, — проглатываю «в‑третьих», оставляя не высказанной шпильку про здоровье. Всё‑таки я не настолько скот, чтобы палкой тыкать в больного человека.

Бодаемся взглядами минуту. Отец не сдаётся, попросту отодвигает свой чай и вольготно раскидывается в кресле.

— Мне в последнее время категорически не нравится твоё отношение к семье, сын, — наконец папенька переходит к сути своего визита.

— О чём ты? — тоже отпиваю свой напиток. М‑м‑м, как вкусно. Почему я раньше никогда не пил его?

— Что это было за представление на семейном ужине? Нахамил мне, расстроил мать, выставил нас какими‑то самодурами. Как мы выглядели в глазах Владлена и Ольги? Какой пример брату подаёшь? Мать потом на успокоительных всю ночь провела, не спала толком. — Видно, как отец сдерживает себя. Очевидно, до него всё‑таки дошло, что орать и продавливать меня бесполезно. Решил манипулировать. Чувство вины и жалости — отличные механизмы для давления.

— Я не сделал ничего такого, — отвечаю спокойно.

— Как это не сделал? То есть заявить, что я деспот, отставший от жизни, — это нормально? Кичиться своим статусом в компании! Угрожать нам в конце концов! — ненадолго хватило его спокойствия.

— Пап, давай поговорим прямо, — устало выдыхаю я, не собираясь накалять градус беседы. — Всё, что я сказал, — правда. Ты не знаешь и сотой части процессов, происходящих в фирме. В своё время всю техническую часть тебе делал Ежов, после него — я. Любой наш менеджер среднего звена обведёт тебя вокруг пальца за две минуты. Ты не готов работать с новыми объёмами данных и реалиями.

— Так зачем нам такие менеджеры, что врут начальству? — рычит отец, а мне хочется закатить глаза. Удивительно непрошибаемая вера в собственную непогрешимость.

— Ты сам меня учил, что везде есть человеческий фактор. Вот это он. Гипотетический человеческий фактор, — продолжаю ровно отвечать. — Ты делаешь вид, что держишь меня в ежовых рукавицах исключительно для баюканья собственного эго. Уже давно весь твой ресурс для компании — это былое имя. Оно играет только при крупных госконтрактах. И то последние сделки показали, что, в общем‑то, меня слышат не хуже. Я не говорю, что ты больше не нужен на встречах. Просто успокойся уже. Компания работает со мной и работает отлично. Перестань угрожать мне, будто я пацан пятнадцатилетний. И если в твоей голове сейчас зреет план устроить фирме подставу, а потом показательно меня спасти, потыкав, как котёнка, носом в наделанную лужу, отбрось его. Я не буду терпеть такое отношение. Просто уйду. И тогда тебе действительно придётся включиться в управление компанией, потому что кто бы ни пришёл на моё место, в одиночку не вывезет.

Последняя фраза звучит слегка по‑снобски, но это правда. Я отлично понимаю, что мой функционал сейчас просто огромен. С заключением новых контрактов мне очень пригодился зам, который, кстати, тоже не штаны просиживает, а носится, будто муравьями покусанный.

— И куда пойдёшь? — рычит отец.

— Куда угодно. С моим опытом оторвут с руками. Или открою что‑нибудь своё. Да, не такое масштабное, зато никто не будет поучать меня по делу и без, — отвечаю честно, и эта честность отца ломает.

Я вижу, как в его глазах рушится стена уверенности. Вера в возможность манипулировать мной. Да, я не влюблённый восемнадцатилетний пацан, что искренне верил папе. Принимал его слова за истину. Не относился к его наставлениям скептически. Доверял. Любил.

— За что ты так со мной, сын? — спрашивает подрагивающим голосом. Нервно растирая подбородок.

А я будто заново вижу своего отца. Изо всех сил молодящийся, он откровенно сдавал. Годы борьбы за бизнес, не всегда успешной, сопряжённой с риском, не прошли даром. Весь образ держится лишь на работе профессионалов. Овал лица и аккуратные морщинки — спасибо косметологам. Идеальная причёска — заслуга лучшего барбершопа. Волосы подкрашиваются, получают уход и стильную укладку. И это не карикатурная покраска увядающего Казановы. Это кропотливая работа мастера: местами специально оставлена седина, чтобы показать натуральность образа, — идеально уложенные локоны, переливы от светлого к тёмному.

Пристальный взгляд так похожих на мои глаз внимательно следит за моей реакцией. Чего он ждёт? Что я буду каяться и извиняться?

— Как так? — уточняю наконец.

— Будто я… мы с мамой чужие тебе? — здесь я уже не сдерживаю смех.

— А разве это не так? — спрашиваю, отсмеявшись.

— О чём ты? Конечно, ты наш сын! Что за вопросы? — недоумевает отец.

— По крови, возможно, но я никогда не ощущал этого. После смерти Толика те крохи любви, что перепадали мне в детстве, свернулись. Сколько мне было? Шесть? А ему? Восемнадцать? За каждым ужином его хвалили, шутили, смеялись, а я был на няньке. Тогда не понимал, но ведь ни ты, ни мать даже перед сном не заходили меня поцеловать, хотя я был малышом! И вот в мои шесть ты решил, что должен вырастить свою смену, а мама и не пыталась спорить. Её любимец умер, а я лишь мешал ей страдать. У меня забрали те немногие крохи тепла, что были до этого! Сколько раз в год я видел маму? Три? Четыре? На дни рождения и Новый год! Зато ты был рядом. Ментор, а не отец. «Не плачь, не говори, не ошибайся. Думай, делай, будь первым!» — сам удивляюсь, насколько холодно и спокойно звучат мои слова. Наверное, если бы я смог сознаться в этом себе лет пятнадцать назад, у меня была бы настоящая истерика. Сейчас я просто позволяю себе ехидство.

Больно ли мне? Конечно! Я не тот робот, которого из меня лепили. У меня есть чувства! И я имею на них право — ровно такое же, как и на то, чтобы не показывать их.

— Ты всё утрируешь! — взрывается отец. — Маша уже показала, что неспособна вырастить нормального мужика, только тряпку и мажора, который не способен думать головой! А я вот думал! Думал о будущем. Видишь, не прогадал! Из тебя получился отличный управленец!

Ну конечно же! Сам себя не похвалишь — никто не похвалит! Это просто лозунг папеньки.

— А что ты хотел от мамы? Толя был твоим сыном ровно так же, как и я? Вот только, увлечённый построением своей компании, ты скинул воспитание его на мать. Сколько ей было? Восемнадцать? Девятнадцать? Сама была ребёнком. Ты, наверняка, весь был в бизнесе и вниманием её не баловал. Вот она и утонула в сыне, — говорю то, что давно режет язык. — Да и ты сам. Ты ведь никогда не делал матери замечаний о воспитании Толи? Молча оплачивал его гулянки, вытаскивал из ментовки, прикрывал задницу и в неё же целовал. Вот первого сына вы любили, а я даже в детстве для вас был как… ммм… лишний элемент. Обо мне вспомнили, лишь когда наследника потеряли. Не удивлюсь, если я был не «спланированным ребёнком, потому что возраст шёл», а банальным залётом.