Лена Коваленко – Якорь (страница 6)
— А тут вы не боролись? — интересуется участливо.
— Почему не боролась? — удивляюсь и сама слышу, как в голосе прорезаются горделивые нотки. — Ещё как! За лучшие оценки, темы курсовых, место практики, лучшую должность!
— Получается, вы и там боролись, и тут. Но та борьба — больная, а эта — повод для гордости?
— Тут я побеждала… — шепчу в шоке от самой себя. Ведь там я тоже побеждала: медали, учёба, конкурсы. Под конец даже с одноклассниками почти не грызлись. Мысли в голове путаются, но я решаюсь быть честной. — Мне будто стыдно.
— За что? — спрашивает Елена Аркадьевна.
— Не знаю, — пожимаю плечами, пытаясь организовать жужжащий в моей голове рой.
— За то, что вы из маленького села? — предлагает вариант доктор.
— Нет, никогда не стыдилась этого. — Качаю головой.
— За бедность? — звучит новая версия.
— Мы, конечно, с бабулей жили скромно, но не бедствовали. — Обдумываю эту мысль. — В дырявых вещах в школу я не ходила. Нет.
— За вину? Вот то, что тётя на вас повесила?
А вот эта фраза больно бьёт. Мои щёки вновь опаляет жар. Стыд и боль тринадцатилетней девочки одинаково жгут и тридцатилетнюю тётю.
— Похоже… да… — медленно говорю.
— А что вас так задело? — монотонно вскрывает меня Елена Аркадьевна.
Я вновь проваливаюсь в момент, проживаю жгучий стыд, мерзкую вину, что, будто гранитная глыба, легла на плечи.
— Мне очень‑очень тогда хотелось, чтобы кто‑то пришёл и меня спас, — сознаюсь внезапно. — Сейчас, как взрослая тётя, я спасаю себя сама. Ответственность беру на себя. А тогда… маленькая Ксюша не верила в вину и хотела, чтобы кто‑то громко сказал: «Заткнись, Зоя! Она не виновата!»
— А разве не говорили? — хмурится врач, сверяется со своими записями.
— Кто? — удивлённо вскидываю голову.
— Ну, в вашем рассказе был сосед, который одёргивал Зою.
Киваю. Было такое. Но моя память как‑то не придала значения, хотя это было…
— А ваша бабушка? Она тоже была там? — Этот вопрос выдёргивает из размышлений.
— А… нет… Ей плохо на кладбище стало, и её возле ФАПа высадили. Фельдшерица ей укол ставила, — припоминаю события того дня.
— Неужели ваша бабушка потом ничего не сказала Зое? — Елена Аркадьевна так искренне удивляется, что я задумываюсь. Силюсь вспомнить всё.
Понимаю, что реву сейчас. Оказывается, был тот человек, кто защитил меня. Закрыл своей спиной от наветов. Всегда держал оборону от любого дурного слова и взгляда. В голове, как на перемотке, пролетает вся жизнь с бабушкой.
— Я не виновата… — шепчу. — Бабушка, когда я стала постарше, всё рассказала. Отец и мама влюбились очень молодыми. Я была желанной, а не залётом и виной. И с работы отец ушёл не из‑за меня. А потому что денег не было совсем. Даже без меня и мамы он бы с голоду помер, и Зойка та тоже. И мама моя бросила работу, потому что денег не было. И в тот раз тётка украла деньги. Украла и пропила. А там было и на новый товар, и на учебный год мне. Вот родители и сорвались, хотя не собирались. Деньги нужны были… Я не виновата…
Реву. Это слёзы облегчения. Будто что‑то внутри рвануло, разрушив огромную стену между мной и жизнью. Казалось, что даже мир вокруг стал другим. Будто через слёзы я меняю мир вокруг.
Встревоженная длительностью моей истерики, Елена Аркадьевна вызывает медсестру, и та колет мне успокоительное.
— Не виновата… — шепчу, медленно засыпая. Ко мне приходит сон. Другой какой‑то. Такого у меня ещё не было.
Глава 6. Репринтинг
— Костенька, дорогой! Ты совсем не притронулся к еде! Попробуй вот эту рыбу-тюрбо из печи. Она приготовлена специальным способом: томилась в соусе на основе рыбного бульона и сливочного масла со сладкими помидорами.
Мама разливается соловьём — и заботу о дражайшем сыне демонстрирует, и пример радушной хозяйки подаёт. При этом напрочь забывает, что я не люблю все эти сложносочинённые блюда. Мне по душе что-то простое. Ту же рыбу можно просто запечь. А лучше — стейк из индейки с овощным гарниром.
Наш ежемесячный семейный ужин больше напоминает какое-то великосветское событие: парадная столовая, французские белоснежные скатерти, немецкий фарфор, фамильное серебро, еда из лучшего ресторана Москвы. Отвратительно много пафоса и ничтожно мало искренности.
Хорошо, что Диляра, наша домоправительница, в отличие от мамы, знает мои предпочтения. Волшебным образом передо мной появляется запечённый с овощами лосось.
Ещё пару месяцев назад меня бы такая ситуация зацепила. Что бы я ни говорил, меня всю жизнь ранило мамино двуличие. После смерти брата она так легко отказалась от меня. Утонула в горе, совсем забыв о младшем сыне. Можно бесконечно обвинять отца в двуличии, подлости и властолюбии, но мать, по-настоящему любящая своего сына, нашла бы способ для общения.
После той отвратительной сцены на презентации мой взгляд на семью изменился. Месяцы, наполненные работой и мучительным чувством вины, заставили меня погрузиться в самоанализ.
Отец перестал быть для меня авторитетом, мать больше не вызывает сожаления, а дядя… Я ему, конечно, по-прежнему бесконечно благодарен. Вот только теперь у этой благодарности появился горький привкус. Пожалуй, единственные в моём окружении, кто остались такими же значимыми людьми, — это тётя Оля и Аркаша. Никто из них не знал о подковёрных играх отца. Они просто искренне были в моей жизни. Аркаша бесился, орал, что я его подставляю, но пахал теперь наравне со мной. А тётя Оля… Она никогда не делала между нами разницы.
Вот и сейчас, мило улыбнувшись маме, она тихонько просит Диляру налить мне морс вместо вина. Вот что такое внимание. Жаль, что я понял это только сейчас.
— Костя! — гремит над столом голос отца. — Я требую отчёт по поискам Лолы! Не могла эта глупая девчонка спрятаться далеко сама. Либо ей кто-то помогает, либо служба безопасности работает отвратительно!
Мысленно хмыкаю: похоже, вот он — повод отсутствия за «семейным» столом Рогова. Верный папин стукач провинился. Не справился с «глупой девчонкой».
Не спеша прожевываю кусочек нежнейшей рыбы, запиваю морсом и только после этого спокойно спрашиваю:
— Зачем?
— Что зачем? — ярится отец.
— Зачем тебе знать, где сейчас Лола? — покорно поясняю я.
— Она обладательница приличной суммы наших денег, мы должны знать, что они не попадут в руки мошенников! — Папа даже симулирует участие. — Как оказалось, женщины Ежовых совершенно не умеют распоряжаться деньгами.
Это он о с трудом замятом нами уголовном деле, где фигурировала Злата Олеговна. Масштаб её участия в азартных играх впечатлил даже его. Ну или эго его пошатнулось — ведь не всё отец знал сам.
— Лола владеет небольшой частью своих дивидендов, честно доставшихся ей по наследству. Мы к этим деньгам не имеем никакого отношения, — парирую заботу отца. — А то, что она сумела ловко уйти от нашей службы безопасности, говорит в пользу её умственных способностей. Может, там не так всё плохо.
На этих словах презрительный смешок не сдерживает уже Аркаша. Он искренне считает Лолиту дурёхой. Ни я, ни она не делились с ним подробностями плана, справедливо полагая, что чем меньше народу знает правду, тем лучше.
— Ты знаешь, где она! — вдруг взрывается отец.
— Без понятия, — отвечаю спокойно и выдерживаю взгляд отца. Потому что не вру. Сейчас Лолита путешествует по нашей бескрайней родине, запутывая следы, чтобы попасть туда, где мечтает оказаться. До финальной точки маршрута она не добралась: из Москвы уехала, а что там между — я не в курсе.
— Константин! — Раньше такой тон меня напрягал, теперь… безразличен. — Мне кажется, ты перестал понимать своё положение!
— М? Моё положение? А что с ним не так? — оказывается, если не строить из себя идеального сына, семейные вечера проходят куда занимательнее.
— Ты лишь исполнительный директор в нашей фирме. В любой момент я могу вышвырнуть тебя из этого кресла! — отец чувствует, что теряет контроль надо мной, и оттого бесится невероятно.
— Володя! — вклинивается в разговор дядя. — Прекрати этот цирк!