Лена Коваленко – Якорь (страница 5)

Я не боюсь ни резиновых сапог, ни колорадских жуков. Да, с лошадьми, конечно, никогда не ладила, но вот подоить корову или козу — проблемой не будет. У соседки было большое хозяйство, и она с удовольствием принимала мою помощь. Я даже знаю, как сорвать крапиву так, чтобы не обжечься, и как сделать из неё вкусный летний суп.

Да и деревня сегодня далеко не такая, как раньше. Интернет есть в самых разных регионах. В крупных сёлах пункты маркетплейса — не такая уж редкость. Вон даже в фильме показывают какого‑то местного блогера. Рилсы с рассветами и закатами отлично залетают. Наша страна невероятно красива в своей природе.

Задумываюсь. На краешке сознания мелькает мысль: «А что, если…?». Додумать её не получается — дверь открывается, и заглядывает Нина.

— Привет, дорогая! — улыбается радостно, но устало. Наклоняется и аккуратно обнимает меня.

— Привет, Нин! — крепко обнимаю в ответ. — Как тебя сюда пропустили?

— А, Валентина сказала, что ты всё равно просто отдыхаешь и разрешила, чтобы мне не ждать. Видно, совсем измученно выгляжу. — Нина садится рядом и продолжает улыбаться. А я замечаю яркие следы усталости: тёмные круги под глазами, усилившиеся морщины у лица и под глазами, небрежную причёску. Обычно Нина выглядит как с иголочки.

— Нин, что у тебя случилось? — спрашиваю с участием.

— Ой, Ксюш, не забивай голову, — пытается уйти от ответа, но я не даю.

— Маленькая! Ну‑ка колись! — вспоминаю школьную фразу, которой мы на пару с Аллой дразнили Нину и выпытывали секреты.

— Ну вот что ты начинаешь! — Нина возмущается, но в глазах возвращается улыбка. Её всегда дразнили за низкий рост и фамилию «Маленькая», которая только подчёркивала миниатюрность девочки. Мы втроём сражались в школе со всем миром. Алла отстаивала право на лишние килограммы, Нина — на фамилию, а я — на сиротство. Так и подружились. Друг над другом, конечно, подтрунивали. Но по‑доброму и без обид.

— Давай‑давай! Малышарик! — показываю язык и шуточно угрожаю. — У меня целый арсенал из детских фраз!

— Ой, ладно! — машет на меня рукой и вновь грустнеет. — Муж мой… подрался с пациентом.

В кабинете повисает тишина. Нина не решается продолжать, а я в шоке.

— Погоди, — аккуратно качаю головой. — Он же у тебя оперирующий хирург.

— Да. У пациента должна была быть выписка, а Савелия выдернули на экстренную операцию. Документы подготовил пациенту с опозданием, тот начал возмущаться. Агрессивно вёл себя, и Сава, вместо того чтобы вызвать охрану, сам врезал дебоширу. В живот. А у того операция была на печени. В общем, пациент, конечно, выжил, но домой в тот день не отправился. Скандал. Сава — под следствием. Отстранён от врачебной деятельности.

Замолчав, Нина устало растирает виски.

— Это третья драка за год, Ксюш. Остальные хоть в нерабочее время и не с пациентами, но всё равно… От терапии он отказывается.

Сжимаю ледяную руку подруги. Не знаю, чем здесь помочь. Она сама выбрала путь жертвы, наказывая себя за грех прошлого. Спасение Савелия — её способ компенсировать свою вину перед другим человеком. По‑моему, абсолютно бессмысленный. Этот напыщенный индюк не ценит ни Нину, ни её помощь. У нас много раз были разговоры об этом, и сейчас абсолютно не время лезть с нравоучениями к подруге.

— Нин, чем помочь? — участливо спрашиваю.

— Выздоравливай быстрее! — улыбается Маленькая. — Знаешь, когда мне позвонили из «Склифа» с сообщением о твоей аварии, это было куда страшнее, чем муж с неконтролируемыми приступами агрессии. Он — знакомое зло, а вот любимая, сильная и неунывающая подруга на больничной койке — нечто из разряда фильмов ужасов.

Сглатываю тяжёлый ком в горле. Не представляю, как сама бы чувствовала себя, окажись на моём месте Нина или Алла. Кроме них у меня нет никого.

— Стараюсь как могу, — отвечаю, справившись с собой. — Набрала 2,5 килограмма. Вот массаж начали. Сама знаешь, какой это прогресс для меня.

— Знаю, — кивает Нина и улыбается. — Как дела с терапией?

Хмурюсь. Понимаю, что Нина не хочет обсуждать свои проблемы и просто переводит тему. Что ж, её право.

— Хорошо, — Нина скептически гнёт бровь. — Нет, правда, хорошо. Елена Аркадьевна — отличный специалист, мне с ней комфортно. Просто все эти задания… тяжело даются.

— Задания? — переспрашивает подруга.

— Ага, от сеанса к сеансу она мне даёт задания, с ответов на которые мы начинаем следующую встречу, — замечаю, как на лице Нины появляется любопытство, и решаюсь продолжить. В конце концов, ей полезно переключиться — почему бы и не за мой счёт?

— Вот смотри, я уже два дня думаю над вопросом: когда впервые я почувствовала себя виноватой в том, что не совершала.

— Без вины виноватая? — уточняет, а я только киваю. — И как? Есть успехи?

— Неа… — бездумно смотрю на экран телевизора, где мелькают кадры свадьбы главных героев. — Бабушка всегда была справедлива. Родители при жизни… Ну, не скажу, что мало мной интересовались, но уж точно не винили ни в чём.

Нина хмурится, задумывается.

— Погоди, а другая родня? — спрашивает внезапно.

— Кто? — удивляюсь. — После смерти родителей у меня была только бабушка да тётка‑алкоголичка — сестра отца. Она пережила его года на два, потом спилась!

— Ну вот… Алкоголичка эта! Помню, как ты однажды жаловалась про скандал на похоронах? Что‑то там про испорченную жизнь? — Нина крутит пальцем в воздухе, вспоминая мои слова.

— Всю жизнь сгубила… — исправляю я, чувствуя, как кровь отливает от лица. Кажется, я нашла ответ для Елены Аркадьевны.

Глава 5. Запечатление

Ксюша

18 лет назад. Село Каменка

В доме витал стойкий запах бабушкиных лекарств. Их пили все. Хотя все просто пили. Кто бабулины лекарства, кто беленькой баловался. Смерть родителей, будто школьный звонок посреди урока, заставила всех вздрогнуть.

Находиться в доме невыносимо. Я кожей чувствую эмоции, щедрой рекой льющиеся вокруг. Чёрные тряпки на окнах и зеркалах будто душат меня. Кажется, что это не родной и любимый с детства дом, а какая‑то пещера с драконом. Вот‑вот он выскочит из дальнего чулана и сожрёт меня. И меня тоже не будет. Как мамы и папы.

Выскакиваю из дома и забегаю за угол. Здесь у нас — уличный туалет, сарай, а за ним — помойка. А на помойке — еловый лапник. Пока мы ездили на кладбище, кто‑то убрал его туда. Смотрю на еловые иголки — и перед глазами опять эти чёрные ямы. Две ямы, как два глаза очередного монстра. Этот сожрал родителей, а не меня. Сожрал и переварил, а мы ему приправы накидали.

Чувствую, что меня трясёт. Слёз нет. Меня просто трясёт. Мне холодно. Однажды зимой я выскочила родителей встречать босиком на снег — было так же: холодно и колко.

Не могу смотреть на эти ветки. Они будто часть чего‑то большого и страшного. Возвращаюсь в дом. С улицы не вижу ничего, потому в тёмном коридоре врезаюсь в кого‑то.

— Изви… — пищу, но меня больно дёргают за руку.

— Паршивка! Тебя я и искала! — темнота говорит голосом моей тёти Зои, папиной сестры.

— Больно! — пищу, когда она волочёт меня в дом.

— Больно ей! Посмотрите на паршивку! Больно! А мне не больно? — Она затаскивает меня в дом. Двери внутри все распахнуты, стоят столы на помин. Народу много — едва ли не вся деревня.

— Зойка! Ты чего это? — пьяненько орёт соседка наша, тётя Марина.

Тётя Зоя пихает меня вперёд, но цепко держит за руку, чтоб не сбежала. Меня же будто цепями сковали: стою, трясусь, а сдвинуться с места не могу.

— Нашла эту паскудницу! Из‑за неё всё! Из‑за этой дряни я брата лишилась! — Тётя внезапно начинает рыдать, противно — со скулежом и подвыванием, — размазывая слёзы по лицу. — Володенька! Мой Володенька! На кого ты меня покинул? За что бросил? Как я одна теперь буд‑у‑у‑у!

— Нормально будешь! Бухать за его счёт бросишь, — зло и коротко бросает Степан Ильич, другой наш сосед. Тут все — наши соседи.

— Родненький мой! — не слыша ничего, орёт тётка, с силой дёргая меня. — Всё из‑за неё! Если б девка его не залетела, мы бы жили в городе! Он был бы инженером! Большим человеком! Как сыр в масле катались бы, а не ночами по трассе колесил.

В моей голове всё смешивается. Кто‑то говорит что‑то Зойке, она огрызается. Я, будто снеговик зимой, стою замороженная.

— Не бздите мне тут! — верещит тётя Зоя. — Она! Она виновата! Она родилась! Она жила тут! Ей — лучшие учебники, лучшие вещи! Если б её в школу не надо было бы собирать, они б и не поехали в ночь. Этой принцессе — платье для танцев подавай новое. Пляшет она! На могилах родителей теперь, поди, спляши!

Зойка плюёт в меня — до лица не долетает, всё размазывается по чёрной траурной водолазке. А меня срывает. Я расталкиваю людей и бегу из дома. Бегу, размазывая слёзы. В голове бьётся только одно: «Вина! Вина! Вина!»

Заканчиваю свой рассказ, а Елена Аркадьевна молча протягивает мне кружку с водой. Терпеливо ждёт, давая время переварить собственный рассказ.

— И вы не помнили этот момент? — уточняет, когда видит, что я более‑менее пришла в себя.

— Не могу сказать, что я его прям забыла. Он был где‑то далеко. — Кручу в руках кружку, задумчиво разглядывая переливы воды. — Я очень чётко разделила свою жизнь: в Каменке с бабушкой — и столицу. Будто это два разных человека.

— Почему? — уточняет врач.

— Мне было больно и стыдно за тот период. — Жмурюсь от неприятных эмоций. — Все воспоминания — это какая‑то беспрерывная борьба: за внимание родителей, за право быть на равных, за знания, за медали.