Лена Коваленко – Якорь (страница 3)

Грустно ухмыляюсь. Да‑да, оправдывайте этого мудака. Сергей просто — козлина, который после ухода жены ненавидит всех женщин. Мы для него — расходный материал. Не удивлюсь, если он даже обрадовался, что всё так вышло. Вообще не понимаю, почему такой адекватный руководитель, как Орлов, держит настолько нестабильного начальника службы безопасности.

— Да и когда разговаривал с вами, не заметил какого‑то особого потрясения. Вы умеете держать лицо. — Орлов грустно хмыкает, растирает рукой лицо и продолжает. — Даже охрана на выходе поняла, что с вами что‑то не так, только когда вы машину не заметили. Хотя вы шли из офиса днём — что вообще нонсенс для такого трудоголика.

Константин Владимирович говорит, говорит и говорит. Сумбурно и смазано, вываливая на меня всё больше абсолютно ненужных мне подробностей. Вместе с его откровениями ко мне подкрадывалась апатия — частая спутница последних дней. Стряхивать с себя липкое ощущение безразличия к жизни с каждым разом всё сложнее. Провалиться в жалость к себе и ненависть к окружающим оказывается очень просто. Бороться с внутренним демоном лени, который получил полный карт‑бланш в связи с отсутствием работы, стоит титанических усилий. Каждый раз я повторяю себе как мантру, что хочу жить. Раз выжила, значит, должна ходить. Раз судьба дала мне знак и шанс, значит, должна начать всё сначала. Моё подсознание с трудом справляется, а тело вновь корёжит. В голове на повторе — слова Валентины про силу и реабилитацию. Удерживаю себя от рвоты только силой воли.

Изнутри поднимается волна жгучей злобы. Исповедь босса для очищения собственной совести толкает меня с горы в очередную внутреннюю мясорубку.

— Что вы от меня сейчас хотите? — максимально холодно произношу, прямо глядя в стальные глаза напротив.

Наверное, этот тон выглядит смешным на фоне моего ужасного вида, но голос пока — единственное доступное оружие. Голос и остатки внутренних сил.

— Я? — удивлённо переспрашивает Орлов, моргает, будто стряхивая помутнение, и вглядывается в моё лицо. Ищет там подсказки, что ли? А мне до жути хочется спрятаться. Как никогда остро чувствую своё несовершенство сейчас: худобу, бледную, болезненную кожу, сломанные ногти, короткие волосы. Собираюсь, чтобы никак не показать внутреннюю уязвимость.

— Вы‑вы, — киваю уверенно. Кто б знал, сколько сил мне это стоит.

— Ничего не хочу, — ошарашенный взгляд Константина Владимировича даже как‑то успокаивает мою внутреннюю бурю. Редкое зрелище. Мне неожиданно досталась привилегия видеть Большого Босса разным, а не только властелином мира.

— Тогда зачем вы рассказываете мне всё это? — вдохновлённая видом шефа, нахожу в себе силы быть резкой. — Поверьте, у меня нет абсолютно никакого желания знать подробности. Они меня не успокаивают ни разу. Мне хватает последствий.

— Если же вы пришли получить моё прощение, то это бессмысленно. Зла на вас я не держу. — Смотрю прямо и открыто, чтобы не сомневался в моих словах. — Как руководитель вы сделали всё правильно. Я бы поступила так же. Благо компании стоит выше даже моей собственной жизни. Если бы те разработки ушли налево, последствия не только для компании, но и для всего рынка были бы катастрофичными.

— Если же вы просто хотите выговориться, то найдите себе другую жилетку, — мой тон становится более жёстким, безапелляционным. — Поверьте, моих внутренних сил сейчас точно не хватит на сочувствие вам. Даже лицемерия притворяться не хватит. Я благодарна вам за оплату моего лечения, но эгоистично предпочту считать, что это оплата производственной травмы. Потому что взрыв мозга я получила ещё будучи сотрудником.

С каждым словом моей отповеди глаза Орлова становились всё больше. Я уже начала опасаться за его здоровье.

— Простите, Ксения, — впервые с момента нашего знакомства Константину не хватает сил смотреть собеседнику в глаза. Он отвёл свой взгляд и гипнотизировал прикроватную тумбу. — Я почему‑то посчитал, что для вас будет важно узнать правду. Но… Вы правы. Это эгоистичное желание получить прощение. Потому что сам себя я простить не могу. Помимо катастрофических ошибок, я не понимаю, как мог так ошибиться на ваш счёт. Я ведь знал вас с момента прихода в фирму. Видел, как вы работаете. День за днём виню себя, что…

— Прекратите винить, — обрываю стенания взрослого мужика. Аккуратно касаюсь рукой его подбородка, поворачивая лицо к себе. Руку простреливает от прикосновения аж до локтя. Пытаюсь убрать ладошку, но Орлов перехватывает мои пальцы и сжимает. Ловлю его тяжёлый, болезненный взгляд. — Я прощаю вас. Всё. Вы ни в чём не виноваты! Будьте свободны от этого чувства.

Мы молчим. Константин Владимирович тяжело дышит. Его взгляд мечется по моему лицу, а рука сжимает ладошку, которую я так и не смогла забрать. Не знаю, что он там видит, но, тяжело сглотнув, Орлов сипит:

— Простите!

И, не дав мне ничего ответить, он с трудом встаёт. Неудивительно — столько сидеть на корточках: даже у такой «машины», как Орлов, ноги затекли. Как он вообще это выдержал? Пошатываясь, Константин Владимирович выходит из палаты, забыв о своих вещах. Босс уходит, оставляя меня в смятении. Дверь громко хлопает — и словно по команде по моим щекам катятся слёзы. Сегодня они какие‑то другие. Это уже не слёзы боли и безнадёжности. Это слёзы… прощания?

Глава 3. А где вина?

Ксюша

— Та‑а‑ак, — тянет Валентина, рассматривая очередные снимки моей ноги.

Моё сердце падает куда‑то в пятки. Коляска — это гораздо лучше, чем лежать на вытяжке, но хочется уже хоть как‑то начать ходить. Понимаю, что до этого далеко, но страстно желать этого не прекращаю.

— Что скажешь? — не выдерживаю всё‑таки молчания моего реабилитолога.

— Скажу, что нам невероятно повезло, что ты месяц пролежала в отключке! — рубит Валентина.

— Эм? — моего возмущения хватает только на недовольное мычание.

— Если бы ты так ела и восстанавливалась, как сейчас, то коляску бы увидела ещё месяца через два, — рубит жёстко. — Что у тебя с питанием и весом?

— Стоит. С едой… Ну, на этой неделе почти не тошнит, — я не вру. Просто редко, но метко.

— Как с психотерапевтом? — уточняет Валентина, просматривая мою карту.

— Отлично! — воодушевлённо улыбаюсь.

— Точно?

— Точно!

Проваливаюсь в себя: а точно ли точно?

⫸⫸⫸⫸⫸⫸⫸⫸⫸⫸⫸⫸⫸

Неделю назад

После ухода Орлова меня накрыла ужасная истерика. Вся накопившаяся боль и отчаяние выплеснулись потоком слёз. Я рыдала несколько часов без остановки, чем напугала медсестру. Мне вкололи успокоительное, и меня почти сразу сморил сон, а утром ко мне пришла врач.

Елена Аркадьевна казалась суровой дамой лет сорока: холодный взгляд, строгая причёска, тёмная медицинская форма с белым воротничком создавали образ этакой училки. Однако стоило психотерапевту улыбнуться, как её лицо мгновенно преображалось. Она превращалась в этакую тётушку с соседней квартиры: чаем напоит, мальчишек ‑ хулиганов наругает и родителям не сдаст. Я смогла довериться ей сразу.

— Говорят, вы вчера весь вечер плакали? — спрашивает она доверительно, сразу, как мы устроились поудобнее в палате.

— Было дело, — неловко улыбаюсь. Собственная слабость ощущалась как пальто не по размеру: в плечах жмёт, не повернуться, не присесть.

— А что вас так расстроило? — голос мягкий, обволакивающий.

— Не то чтобы расстроило… Просто… разозлило? — пытаюсь анализировать сама себя.

— Разозлило? — удивляется Елена Аркадьевна.

— Да, разозлило, — киваю и решаюсь рассказать правду. — Ко мне приходил бывший начальник, Константин Владимирович Орлов. Он извинялся за всё произошедшее. Долго объяснял, почему решил использовать меня в тёмную, кто виноват в аварии. Вот эти все оправдания и разозлили меня.

— Это авария, из ‑ за которой вы здесь? — уточняет врач. — Я просто не в курсе подробностей.

Тяжело вздохнув, очень коротко рассказываю предысторию моей травмы. Даже на свой далеко не врачебный взгляд, всё выглядит в моих речах крайне травматично.

— И вы не хотите прощать своего начальника? Поэтому злитесь? — спрашивает Елена Аркадьевна, когда я заканчиваю свой сумбурный рассказ.

— Нет ‑ нет, — качаю головой и нервно тру руки. — Я вообще не считаю его виноватым. Мне… неприятно видеть Большого Босса таким сломленным, виноватым и извиняющимся. Если бы не авария, он бы перешагнул через меня и пошёл дальше. Компания — это главное. И я бы на его месте поступила точно так же, не вижу причин тут извиняться.

— А кто же тогда виноват? — удивляется психотерапевт. — Этот шпион? Яков, кажется?

— Ну ‑ у ‑ у, — задумываюсь. — Он, конечно, виноват, но скорее с точки зрения закона, чем передо мной. Он просто вот такой мошенник.

— А кто же тогда виноват? — вновь удивляется Елена Аркадьевна. Её участие такое искреннее, что я решаюсь и говорю правду.

— Я. — Пожимаю плечами. Странный вопрос, это же очевидно. — Конечно, во всём виновата я сама. Не распознала в Яше мошенника. Вернее, я догадывалась, но отмахнулась от своих мыслей. Не была внимательна на злосчастном корпоративе. Проигнорировала своё состояние и не приняла лекарство. Так что моё пребывание здесь вполне оправдано, сама себя наказала.

— О, то есть вы сторонница теории, что жертва изнасилования сама виновата, что пострадала? — понимающе тянет врач.