Лена Харт – Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки (страница 2)
Вопрос Артура бьёт под дых.
— Мама показывала твоё фото, — продолжает он, и я вижу, как дрожит его нижняя губа, хотя он изо всех сил старается выглядеть храбрым. — На телефоне. Говорила, что ты сильный и ты нас защитишь.
Не могу дышать.
— У нас теперь будет дом?
Маленькая девочка по имени Амина робко выглядывает из-за плеча брата, её тонкий голосок звучит так хрупко и нежно, словно паутинка, готовая порваться от малейшего дуновения ветра. В огромных карих глазах, до боли напоминающих мои собственные, которые я каждый день вижу в зеркале, отражается такая беззащитная надежда, что я невольно ощущаю, как земля уходит у меня из-под ног.
Амина начинает плакать. Крупные слёзы катятся по щекам, она утыкается лицом в грязный мех мишки и рыдает беззвучно, сотрясаясь всем телом.
— Тихо,— Артур неуклюже обнимает её за плечи. — Тихо, Минка. Не плачь. Мама сказала, всё будет хорошо.
Но его голос дрожит. Он сам готов разреветься, просто не позволяет себе. Держится за двоих.
Ему шесть чёртовых лет, а он уже научился быть сильным за двоих. Я знаю это чувство. Слишком хорошо знаю.
Дверь напротив открывается. Любопытное лицо соседки, Валентины Петровны, высовывается наружу. Глаза расширяются при виде картины: полуголый сосед-миллионер, рыдающий ребёнок и второй, с лицом ветерана всех войн.
А, вот и местное радио "Баба Валя FM" вышло в прямой эфир.
— Мурад Расулович, — начинает она тем особенным тоном, который предвещает сплетни на весь дом. — Это…
— Не ваше дело, Валентина Петровна, — голос, которым я разговариваю с подрядчиками, срывающими сроки, прорезается сам. Соседка захлопывает рот и исчезает за своей дверью.
Ноги дрожат, но держат.
— Внутрь, — повторяю. — Идите… идите к дивану. Садитесь.
Они послушно направляются в гостиную. Маленькие, испуганные, растерянные, словно птицы, сбившиеся с пути. Закрыв дверь на все замки, я остаюсь стоять в тишине, ощущая в своей ладони скомканный листок бумаги, который до сих пор крепко сжимаю.
Я даже о себе позаботиться не могу после вчерашней тусовки. Какие, к чёрту, дети?
На моём дорогом итальянском диване из белой кожи, словно крошечные фигурки, сидят двое детей. Девочка, вся в слезах, прижимается к брату, который обнимает её одной рукой, а другой крепко держится за ремень рюкзака, будто это его единственная опора. Их взгляды пусты и испуганы, как у тех, чьи жизни только что обрушились под тяжестью чего-то невыносимого.
Понятия не имею, что с этим делать.
Так. Спокойно. Нужно решить проблему. Кто решает мои проблемы? Марьям. Она разгребает завалы с поставщиками, усмиряет налоговую и находит мне билеты на закрытые мероприятия за час до начала.
Дети. Это просто… новый вид завала. Очень маленький и плачущий.
Она справится. Она всегда справляется.
Внезапно в голове всплывает её образ. Не строгая помощница в деловом костюме, а что-то другое. У неё… добрые глаза. Она, наверное, знает, что делать с плачущими детьми. Не то что те модели из клуба, которые испугались бы даже тамагочи. Мысль настолько неуместная, что я мотаю головой.
Телефон слегка дрожит в моих руках, пока я пытаюсь набрать её номер. Один гудок сменяет другой, за ним следует третий, и сердце замирает в ожидании.
— Марьям, — голос срывается. — Мне нужна твоя помощь.
Пауза на том конце.
— НЕМЕДЛЕННО!!!
Глава 2
2
МАРЬЯМ
Телефон взрывается воплем в тот самый миг, когда я добираюсь до самой сладкой фазы сна. Той самой, где Тимоти Шаламе кормит меня круассанами на крыше парижского особняка, а внизу переливается огнями Эйфелева башня.
Тимоти исчезает. Круассаны тоже. Остаётся только противная вибрация, гуляющая по деревянной тумбочке.
Нашариваю телефон вслепую, роняю его на пол, чертыхаюсь. Свешиваюсь с кровати и наконец-то вижу имя на экране.
«Хаджиев М.»
Семь ноль три. Воскресенье.
Три года я работаю на этого человека. Три года отвечаю на звонки практически в любое время суток. Три года терплю его перфекционизм, его требовательность и его непоколебимую уверенность, что мир вращается вокруг его ресторанной империи.
Но звонок в семь утра в воскресенье? Он перешёл все границы.
— Марьям, — в его голосе хриплые, почти испуганные нотки. — Мне нужна твоя помощь.
Сажусь на кровати так резко, что в голове мутнеет. За три года Мурад Хаджиев ни разу не произнёс слово «помощь» в мою сторону. «Сделай», «организуй», «разберись» — сколько угодно. Но «помощь»?
— НЕМЕДЛЕННО!!!
Связь обрывается.
Смотрю на телефон. Потом на окно, за которым светлеет московское небо. Потом снова на телефон.
Что за...
Перезваниваю. Гудки. Один, два, три. Сброс.
Пишу сообщение: «Что случилось?»
Синие галочки. Прочитано. Ответа нет.
Откидываюсь на подушку и закрываю глаза. Может, это всё-таки сон? Может, Тимоти сейчас вернётся с круассанами, и всё будет хорошо?
Телефон снова вибрирует. Сообщение от Хаджиева: «ПРИЕЗЖАЙ. СРОЧНО.»
Капслок. Мурад Хаджиев пишет капслоком. Человек, который однажды уволил официанта за криво сложенную салфетку, использует капслок, как подросток в истерике.
Вселенная определённо дала сбой.
Выбираюсь из тёплого кокона одеяла и шлёпаю к шкафу. Что надевают, когда твой босс звонит в семь утра воскресенья и орёт «немедленно»? Деловой костюм? Пижаму? Бронежилет?
Останавливаюсь на джинсах и свитере. Если он вытащил меня из кровати ради какой-нибудь ерунды вроде пропавшей брони в ресторане, я хотя бы буду одета достаточно неформально, чтобы одним своим видом выразить недовольство.
Зеркало в ванной отражает существо, которое я отказываюсь признавать собой в такую рань. Волосы торчат в разные стороны, под глазами залегли тени, а на щеке отпечатался узор наволочки.
Просто восхитительно.
Собираю волосы в небрежный пучок, умываюсь ледяной водой и решаю, что макияж подождёт. Пусть видит, в кого превращает людей его «немедленно» в семь утра.
Такси приезжает через двенадцать минут. Водитель, пожилой армянин с пышными усами, бросает на меня сочувственный взгляд.
— Работа?
— Вроде того.
— В воскресенье? — он качает головой. — Начальники совсем совесть потеряли.
Не могу не согласиться.
За окном проносится ещё сонная Москва. Пустые улицы, редкие бегуны, дворники в оранжевых жилетах. Город только просыпается, а я уже мчусь чёрт знает куда, потому что Мурад Хаджиев не умеет справляться со своими проблемами сам.
Хотя... мысль несправедливая. Мурад всегда держит всё под контролем: он выстроил с нуля успешную сеть ресторанов, превратил семейные рецепты в многомиллионный бизнес и никогда не позволяет себе поддаваться панике.
Так почему же его голос дрожал?
Телефон снова вибрирует. Сообщение: «Ты едешь?»