Лена Харт – Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки (страница 1)
Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки
Глава 1
1
МУРАД
Голова раскалывается так, будто внутри черепа поселилась не просто строительная бригада, а целый симфонический оркестр перфораторов, исполняющий вальс апокалипсиса. Вчерашняя вечеринка в клубе была эпической ошибкой.
Звонок в дверь врезается в сознание, как сирена пожарной тревоги.
Игнорирую. Может, рассосётся.
Звонок повторяется. Настойчивее. Будто кто-то исполняет на кнопке похоронный марш для моего мозга.
Приоткрываю один глаз. Часы на прикроватной тумбочке показывают 6:47. Воскресенье. Шесть сорок семь утра. Воскресенье.
Кто-то сейчас умрёт. Медленно и мучительно.
Звонок не прекращается. Кто-то буквально врос пальцем в кнопку, и этот кто-то, очевидно, бессмертный горец, решивший проверить свою удачу.
Сажусь на кровати, и комната совершает изящный пируэт. Ладно. Возможно, игристое после янтарного было не лучшей идеей. Или янтарное после игристого. Или всё вместе после коктейлей, которые подавала та блондинка.
Встаю, и пол приятно холодит ступни. Натягиваю первое, что попадается под руку — серые спортивные штаны, сиротливо валяющиеся на кресле. Футболка? Где-то была. Не важно. Сначала убью того, кто звонит, потом оденусь.
Иду к двери, стараясь не разбудить окончательно бригаду в голове. Нога цепляется за пустую бутылку из-под минералки, которую я вчера осушил в попытке предотвратить именно это состояние. Бутылка с пластиковым грохотом катится по идеальному паркету. Врезаюсь плечом в дверной косяк. Чёрт.
Звонок продолжается.
— Иду! — рычу, и собственный голос отдаётся такой болью в висках, что хочется лечь и умереть прямо здесь, в коридоре.
Резко дёргаю дверь на себя. Пытаюсь изобразить на лице самое грозное выражение, на которое способен, но левый глаз предательски дёргается. Готов испепелить взглядом любого курьера, соседа или идиота, который решил, что воскресное утро — отличное время для...
На пороге стоят двое детей.
Мальчик и девочка. Лет шести, может, семи. Одинаковые тёмные волосы, одинаковые карие глаза, одинаково испуганные лица. Двойняшки.
У мальчика на плече потрёпанный рюкзачок с выцветшим Человеком-пауком. Он стоит чуть впереди, загораживая сестру, и в этом жесте столько взрослой защиты, что у меня что-то сжимается в груди.
Девочка прячется за его спиной, прижимая к себе плюшевого мишку. Мишка грязный, с оторванным ухом, но она вцепилась в него так, будто это последнее, что у неё осталось в этом мире.
Моргаю. Один раз. Второй. Галлюцинации от похмелья? Вроде, не пил ничего такого.
Дети не исчезают.
— Вы… — голос хрипит. Прочищаю горло, пытаясь звучать солиднее. — Вы ошиблись дверью.
Мальчик не двигается. Молча протягивает мне конверт. Обычный белый конверт, немного помятый.
Беру его автоматически. Маленькая ладошка тёплая. Это мимолётное тепло обжигает мои пальцы сильнее, чем должно. Слишком живое на фоне холодного утреннего хаоса.
— Послушайте, дети, — стараюсь говорить мягче, хотя понятия не имею, как разговаривать с детьми. — Ваши родители, наверное, живут этажом ниже или выше. Это пентхаус, здесь…
— Мама сказала отдать тебе, — произносит мальчик тихим, но твёрдым голосом, без детской неуверенности.
Смотрю на конверт. Потом на детей. Потом снова на конверт. Вскрываю подрагивающими пальцами.
Внутри один лист бумаги. Почерк женский, аккуратный, но буквы пляшут, словно их выводили во время землетрясения.
Перечитываю записку. Ещё раз. И ещё. Буквы прыгают перед глазами, сливаясь в бессмысленное пятно. Кровь шумит в ушах, заглушая перфораторы в голове.
Залина. Залина. Пытаюсь выудить из памяти это имя. Семь лет назад. Владикавказ? Москва? Питер? Сколько их было, этих ночей, этих женщин, этих имён, которые я забывал к утру?
— Это какая-то шутка, — слышу собственный голос со стороны. — Розыгрыш. Кто вас подослал?
Девочка за спиной брата всхлипывает. Мальчик стискивает челюсти, и между его бровей залегает такая же упрямая складка, которую я каждое утро ненавижу в собственном отражении.
Сердце пропускает удар. Потом ещё один.
— Мама не шутила, — говорит он. — Она плакала, когда писала.
Мой взгляд невольно задерживается на его лице, изучая хищный разрез глаз, волевую линию подбородка и упрямую складку, пролегшую между бровей.…
Нет. Нет, нет, нет.
— Подождите здесь.
Бросаюсь к лифту. Жму на кнопку. Слишком долго. К чёрту. Лестница. Перепрыгиваю через ступеньки, влетаю в холл первого этажа. Консьерж, ветеран службы, даже не вскакивает, лишь приподнимает бровь.
— Мурад Расулович, что…
— Машина! Только что! Кто привёз детей? Женщина? Такси?
— Какие дети? — он смотрит на меня с искренним недоумением. — Я не видел никакой машины. Тишина с самой ночи.
Выбегаю на улицу. Утренний воздух обжигает голую грудь. Холод пробирает до костей. Оглядываюсь. Пусто. Ни одной машины у подъезда. Только дворник в оранжевой жилетке и пара ранних бегунов в парке напротив.
За поворотом мелькает что-то тёмное. Синее? Чёрное? Хвост уезжающего такси?
Босые ноги с громким шлёпаньем ударяются о холодный асфальт, острые камни больно впиваются в ступни. Заворачиваю за угол и замираю: передо мной тянется длинная, пустынная улица, окутанная тишиной и безмолвием..
Исчезла, как призрак.
Упираюсь ладонями в колени, пытаясь отдышаться. Сердце колотится так, что рёбра трещат. И дело не в беге.
Твои дети.
Эти два слова бьют в голову снова и снова.
Твои дети.
Медленно иду обратно. Консьерж провожает меня взглядом, полным профессионального сочувствия к богачам с похмельными причудами. Я с ним даже согласен.
Поднимаюсь по лестнице. Каждая ступенька как восхождение на Эверест.
Дверь в квартиру по-прежнему открыта. Двое детей стоят на пороге. Они не сдвинулись с места. Ждут.
Мальчик — Артур? — смотрит на меня. В его глазах нет детской наивности. Там что-то слишком взрослое для шестилетки.
— Ты не смог её догнать, — говорит он.
Молча киваю головой.
Девочка снова всхлипывает. Звук тихий, сдавленный, будто она изо всех сил старается не плакать.
— Ты правда наш папа?