Лен Дейтон – Шпионский крючок (страница 2)

– Если и следующий год будет таким же, как этот, нам придется увольнять персонал, – неловко попытался он выкрутиться.

– Долго после вызова придется ждать машину?

– Если мне в самом деле не хочется тащиться в Лондон, это не значит, что мое отношение лично к тебе…

– Кто-то говорил мне, что в такую погоду такси может отказаться от поездки в аэропорт. – Я не собирался его уговаривать, как бы это ни было нужно Лондону.

– Тебе стоит сказать лишь слово. Я перед тобой в долгу, Берни. Я перед тобой в долгу. – Не успел я оценить его слова, как он встал, словно по мановению волшебной палочки открылась дверь, и он дал указание позвонить в гараж и вызвать для меня машину. – Ты хочешь еще куда-нибудь заехать?

– Нет, прямиком в аэропорт. – Смена рубашек, нижнего белья и бритвенные принадлежности были со мной в кожаной сумке. В ней же находились факсы банковских счетов и памятные записки, которые в середине ночи поступили ко мне из посольства. Я должен был показать все это Джиму, но понял – демонстрация документов ничего не изменит. Он окончательно решил дать знать лондонскому Центру, что ему плевать и на них, и на их проблемы. Когда Приттимен сообщил, что отправляется работать в Вашингтон, они разорвали соглашение с ним в клочья и потребовали только одного: уделять им внимание в свободное время. С этим трудно согласиться, особенно если вы работаете в отделе кодов и шифров.

Так что душка Джим выкрутился более чем удачно, и ему не о чем было беспокоиться. Он считался идеальным работником. Таков был его модус операнди, что в переводе с латыни означает «образ действий». Он никогда не позаимствовал у конторы даже карандаша или коробочки скрепок. Ходили слухи, что следователи из К–7 были настолько вне себя, что даже стащили блокнот, в который его жена записывала кулинарные рецепты, и просветили его в ультрафиолетовых лучах. Но бывшая супруга Джима конечно же была не из тех женщин, кто позволяет расшифровывать свои рецепты, так что вся ситуация выглядела довольно глупо, не говоря уж о том, что людей из К–7 никто не любил. В то время у них было много работы. Когда сбежала моя жена, все ходили просто взвинченные.

– Вы там работаете с Бретом Ранселером. Поговорите с ним: он-то знает, где собака зарыта.

– Брета больше нет с нами, – напомнил я ему. – В него всадили пулю. В Берлине… и довольно давно.

– Ах да, я и забыл. Бедняга Брет. В первое время, когда я тут обосновался, он поддерживал со мной отношения. И я был ему искренне за это благодарен.

– А ты считаешь, он что-то мог знать?

– Об остатках тех средств, из которых Центральный фонд снабжал немцев? Ты что, шутишь? Да Брет сам все и организовал. Он назначил директоров компании, подобрав весьма представительную публику, и приставил к ним людей, которые фактически руководили банком. То есть совет директоров был у него в кармане.

– Это новость для меня.

– Конечно. Именно Брет мог направить полмиллиона фунтов куда-то на сторону. – Джим Приттимен поднял глаза на появившуюся в дверях секретаршу. Она, должно быть, подала ему какой-то знак, потому что он сказал: – Машина на месте. Можно не спешить, ибо она к твоим услугам столько, сколько понадобится.

– Ты работал с Бретом?

– Я подписывал переводы наличности, когда рядом не оказывалось никого другого с правом подписи. Но все мои действия получали одобрение. Я никогда не присутствовал ни на одном деловом совещании. Считалось, что они проходят за закрытыми дверями. Но я бы рискнул предположить… мне кажется, что их вообще не было, во всяком случае в нашем здании. Я видел лишь кассовые счета с подписями, ни одну из которых не мог опознать. – Он невольно хмыкнул. – Любой мало-мальски стоящий аудитор тут же выяснил бы, что все эти идиотские подписи сделаны рукой Брета Ранселера. Скорее всего и комитета как такового никогда не существовало. Вся эта конструкция была выдумана, а информация сфабрикована Бретом.

Я кивнул с грустной торжественностью и, беря из рук секретарши плащ с сумкой, сохранял удивленное выражение лица.

Джим проводил меня до дверей приемной. Положив мне руку на плечо, он сказал:

– Конечно, не Брет это дело придумал. Просто я хотел дать тебе понять, в каком все держалось секрете. Но когда будешь говорить с остальными, помни, что они были закадычными друзьями Брета. Если бы кто-то один запустил руку в денежный ящик, Брет, конечно, прикрыл бы его. Пошевели мозгами, Берни. Подобные вещи, насколько мне известно, случаются довольно редко, но случаются. Таков уж этот мир.

Джим проводил меня до лифта и нажал кнопку вызова, как делают американцы, когда хотят убедиться, что вы на самом деле покидаете здание. Мы еще обязательно должны встретиться, сказал он, хорошенько посидеть за столом и вспомнить добрые старые времена, когда нам довелось жить бок о бок. Я ответил, что, да, мол, обязательно должны, поблагодарил его и попрощался, а лифта все не было.

Криво усмехнувшись, Джим еще раз нажал кнопку и, выпрямившись, застыл в этой позе.

– Берни, – внезапно бросил он и оглядел коридор, дабы убедиться, что мы тут одни.

– Да, Джим?

Он снова огляделся. Джим всегда очень осторожен, в чем заключается одна из причин его неизменного везения. Лишь одна.

– Эта история с Лондоном…

Он снова сделал паузу. На какое-то жуткое мгновение мне показалось, что Джим сейчас признается – это он прикарманил исчезнувшие деньги – и попросит, чтобы я во имя старой дружбы прикрыл его. Что-то в этом роде. Я оказываюсь в невероятно двусмысленном положении, и… при одной только мысли о таком повороте дела мой желудок свело спазмой. Но я зря волновался. Джим был не из тех, кто обращается к кому бы то ни было с просьбой.

– Я не появлюсь. Ты им так и скажи, в Лондоне. Они могут делать все, что угодно, но я не появлюсь. – Видно было, что он взволнован.

– О'кей, Джим, – заверил я его. – Я так и передам.

– Как бы мне хотелось снова увидеть Лондон. Я в самом деле скучаю по «Дыму»…[1] Ведь мы тогда неплохо проводили время, не правда ли, Берни?

– Да, так и было, – согласился я. Джим всегда хладнокровен как рыба, и меня не могло не удивить это его признание.

– Помнишь, как Фиона жарила рыбу, которую мы наловили? Она вылила масло на раскаленную сковородку и чуть не спалила кухню. Ты едва успел накрыть сковороду крышкой.

– Она говорила, что это было делом твоих рук.

Джим улыбнулся. Он казался искренне растроганным и сейчас был тем Джимом Приттименом, которого мне хотелось бы помнить.

– Никогда не видел, чтобы кто-нибудь реагировал так быстро. Впрочем, Фиона и сама могла справиться с чем угодно. – Он помолчал. – Пока не встретила тебя. Да, славные времена, Берни, приятно вспоминать.

– Так оно и есть, Джим.

Я подумал, что он размяк, и, должно быть, у меня появилось соответствующее выражение лица, потому что Джим сказал:

– Но я не собираюсь принимать участие ни в каких идиотских расследованиях. Они ищут козла отпущения. Ты уверен, что не станешь им?

Я промолчал. Джим произнес:

– Почему их выбор для связи со мной остановился именно на тебе?.. Если я не приеду, они тебя подвесят на гвоздик.

Это предостережение я пропустил мимо ушей.

– А не лучше было бы явиться и выложить им все, что ты знаешь? – спросил я.

На этот раз мои слова чуть было не вывели его из себя.

– Да я ничего не знаю, – возразил он, повышая голос. – Господи, Берни, можно ли быть настолько слепым? Департамент хочет окончательно свести счеты с тобой.

– Свести счеты со мной? Но из-за чего?

– Из-за того, что сделала твоя жена.

– Это нелогично.

– Месть никогда не бывает логичной. Пошевели мозгами. Так или иначе, но до тебя доберутся. Даже если ты уйдешь из департамента – как это сделал я, – они все равно будут сходить с ума. Сочтут это предательством. Они считают, что все мы должны ходить у них под ярмом и терпеть это до конца дней своих.

– Как в браке, – сказал я.

– До смерти, которая одна нас разлучит, – усмехнулся Джим, – точно. И они доберутся-таки до тебя. Припомнив твою жену. Или, может быть, отца. Вот увидишь.

Прибыла наконец кабина лифта, и я вошел в нее. Мне показалось, что он отправится вниз со мной. Знай, что Джим останется стоять на месте, я бы не оставил необъясненным намек на моего отца. Он поставил ногу между створками дверей и повернулся, чтобы нажать кнопку нижнего этажа. Времени уже не оставалось.

– На чай водителю можешь не давать, – бросил Джим, и сквозь щель задвигающейся двери я увидел его улыбку, – это противоречит политике компании. – Холодная улыбка Чеширского Кота была последним, что я запомнил. Она висела еще долго и маячила у меня перед глазами.

Когда я вышел из здания, оказалось, что улица уже сплошь занесена снегом, густые хлопья, кружась в воздухе, продолжали медленно опускаться на землю.

– Где ваш багаж? – спросил водитель. Выйдя из машины, он выплеснул остатки кофе в снег, и из маленького, с коричневой каймой кратера поднялся парок, как над Везувием. Необходимость в пятницу прокатиться в аэропорт явно не доставляла ему удовольствия, и не надо было быть психологом, чтобы догадаться об этом по его лицу.

– Это все, – ответил я.

– Вы путешествуете налегке, мистер. – Шофер открыл передо мной дверцу, и я оказался в машине. В салоне было тепло, и мне окончательно стало ясно – он только что приехал в гараж, предполагая, отчитавшись, отправиться домой. Так что сейчас настроение у него не из лучших.