Лен Дейтон – Шпионский крючок (страница 3)

Движение было небольшим даже по стандартам вашингтонского уик-энда. Пока мы ползли до аэропорта, я все время думал о Джиме. Мне показалось, он хотел скорее избавиться от меня. Ибо трудно предположить иные причины, по которым стоило выдумывать ту смешную историю относительно Брета Ранселера. Мысль, что Брет играл какую-то роль в финансовом мошенничестве, в которую втянуто и правительство, была столь чудовищна, что я даже не стал обдумывать ее. Хотя, может быть, и стоило бы.

Самолет был полупустым. В такой день этого и следовало ожидать, даже учитывая трогательную заботливость авиакомпании, предоставлявшей возможность завернуть в Манчестер. Полупустой салон первого класса позволял вытянуть ноги, а предложение стюардессы отдать должное бокалу шампанского я воспринял с таким энтузиазмом, что в конечном итоге она оставила мне всю бутылку.

Просматривая меню, я старался не думать о Джиме Приттимене. Они не должны были мне поручать жестко давить на него. Я без удовольствия воспринял неожиданный звонок от Моргана, помощника генерального директора по делам личного состава. В мои планы входило посвятить этот день покупкам: Рождество прошло, и всюду висели объявления о распродажах. Я уже присмотрел большую модель геликоптера, по которой мой сын Билл просто сходил с ума. Их постоянная готовность нагружать меня делами, которые не имеют отношения ни ко мне, ни к моей непосредственной работе, поразительна. Я подозревал, что выбор продиктован не столько моей поездкой в Вашингтон, сколько тем, что Лондону известно: я считаюсь старым приятелем Джима, с которым он будет говорить более охотно, чем с кем бы то ни было из департамента. И когда сегодня Джим проявил неуступчивость, я испытал некое удовольствие при мысли, что могу вернуть это грубое поручение идиоту Моргану. Другая идея посетила меня с опозданием: может, я должен был отнестись к этому поручению как к выражению личного благоволения ко мне?

Но тут мне припомнилось предупреждение Джима. Он был единственным, кто считал, что департамент по-прежнему сводит со мной счеты из-за бегства моей жены. Однако подставлять меня, обвиняя в хищении, – это что-то новенькое. Куда проще расстаться со мной. И если они отколют такой номер, никто никогда больше не предложит мне работу. Думать об этом было достаточно неприятно, но еще хуже, что тут прослеживалась связь с моим отцом. Отец больше не работает на департамент. Отец мертв.

Я отпил еще шампанского – хотя, если вы хотите избавиться от ощущения зябкости, не стоит делать этого при помощи замороженного вина, – и окончательно прикончил бутылку перед тем, как, прикрыв глаза, постарался досконально припомнить все, что мне говорил Джим. Я был вымотан, не на шутку устал и, должно быть, впал в дрему.

Вернула меня к действительности рука стюардессы, которой она довольно грубо трясла меня за плечо, и ее голос, вопрошавший:

– Желаете ли завтрак, сэр?

– Но я не обедал.

– Нам запретили будить пассажиров.

– Значит, завтрак?

– Мы приземляемся в Хитроу примерно через сорок пять минут.

Мне подали типичный для авиакомпаний завтрак: сморщенный ломтик бекона, яйцо словно бы из пластика, в металлической подставке, и порция пастеризованного молока для кофе. Даже ощущая голодные спазмы, я бы не испытал тяги к такому меню. Конечно, обед, прошедший мимо меня, вряд ли был лучше. Предполагаемая посадка в солнечном Манчестере не состоялась. Я прекрасно помнил, как однажды самолету пришлось совершить непредусмотренную посадку в Манчестере. Команда, выйдя, сразу же скрылась в туалетах, оставив разгневанных, немытых и голодных пассажиров сидеть в холодном салоне самолета.

Но скоро я почувствовал под ногами родную почву Лондона. За таможенным барьером стояла моя Глория. Она, как правило, приезжала в аэропорт встречать меня, и можете ли вы представить себе большую любовь, чем та, которая заставляет человека добровольно ездить в Хитроу?

Глория так и просияла, увидев меня: и без того высокая, она встала на цыпочки и отчаянно махала мне. Длинные разметавшиеся натурально светлые волосы и приталенная шведская куртка с меховым воротником делали ее заметным явлением среди усталых встречающих, столпившихся у перил третьего выхода. А не будь с ней вместительной сумки фирмы «Гуччи» и больших темных очков, которые она носила по утрам даже зимой… ну что ж, кому-то обязательно бросилось бы в глаза, что она вдвое моложе меня.

– Машина снаружи, – шепнула она, когда я высвободился из ее пылких объятий.

Эта часть Англии купалась в ярких лучах утреннего солнца, небо было синим и почти безоблачным. Снег и ветер, которыми угрожали метеорологи, не материализовались, но кто же верит их предсказаниям? И все же было чертовски холодно, говорили, что это самый холодный январь с 1940 года.

– Ты не узнаешь нашего дома, – похвасталась она. Глория лихо гнала по автотрассе маленький яркий «мини», не обращая внимания на ограничения скорости, подрезая нос разгневанным таксистам и оглушительно гудя сонным водителям автобусов.

– За неделю тебе было не справиться.

– Ха-ха! Погоди, сам увидишь.

– Лучше ты мне заранее расскажи, – попросил я с плохо скрываемым беспокойством. – Надеюсь, ты не выкорчевала садовую изгородь? Рядом с дверью я разбил грядку под розы…

– Приедем – и увидишь, сам увидишь!

Она отпустила руль, чтобы ткнуть мне кулаком в бедро, словно желая убедиться, что я – это в самом деле я, собственной персоной. Понимала ли Глория, какие смешанные чувства я испытывал по отношению к дому в Марилебоне? Не только потому, что центральный район меня устраивал больше: тот, прежний дом был первым, который я приобрел, хотя внушительную ссуду мне пришлось выцарапать у банка не без вмешательства влиятельного тестя. Надеюсь, Дюк-стрит не навсегда потеряна для меня. Дом был сдан четырем американским холостякам из Сити. Банкирам. Солидная арендная плата, которую я получал от них, позволяла не только выплачивать залог, но и иметь домик в пригороде. Да еще оставалось на расходы по присмотру за двумя детьми, росшими без матери.

Перебравшись на новое место, Глория оказалась в своей стихии. Она будто не замечала, что имела дело с довольно запущенным загородным домиком, примыкавшим стеной к другому такому же строению, что штукатурка облупилась и сад зарос, а у бокового входа навалено столько строительного хлама, что некуда поставить машину. Глория воспринимала все эти обстоятельства как возможность доказать, насколько она необходима в моей жизни. Дом под тринадцатым номером на Балаклава-роуд должен был стать нашим маленьким гнездышком, местом, где нам предстоит жить долго и счастливо, как в тех волшебных сказках, которые она еще так недавно читала.

Поймите меня правильно. Я любил ее. Всей душой. В разлуке считал дни, а порой и часы, когда мы снова окажемся вместе. Но это не мешало мне видеть, насколько она бестолкова. Сущий ребенок. До меня ее дружками были одноклассники, ребята, которые помогали справляться с логарифмами и неправильными глаголами. И лишь время от времени ей приходило в голову, что вокруг существует большой мир, в который предстоит войти. Можно предположить, однако, что я уже с тех пор зависел от нее. Впрочем, какие тут могут быть предположения, если так оно и есть на самом деле.

– Все было в порядке?

– Все в полном порядке, – сказал я.

– Кто-то из Центрального фонда оставил тебе записку на столе… То есть их там много, не менее полудюжины. О каком-то Приттимене. Забавная фамилия, не так ли?

– И больше ничего?

– Нет. В офисе полный мир и покой. Даже как-то необычно спокойно. Кто такой Приттимен? – спросила она.

– Мой приятель. В Центре хотят, чтобы Приттимен дал показания… о деньгах, которые они где-то посеяли.

– Он украл их? – заинтересовалась она.

– Джим? Нет. Уж если Джим запустит руку в сейф, он вытащит оттуда никак не меньше десяти миллионов.

– А я думала, он твой друг, – укоризненно сказала она.

– Да я шучу.

– Так кто же украл их?

– Никто их не крал. Просто в бухгалтерии вечный бардак с бумагами.

– Правда?

– Ты же знаешь, как долго кассиры возятся с подсчетами. Разве ты не видела, какие очереди выстраиваются к ним в конце месяца за выплатами?

– Так это всего лишь выплаты, дорогой. На документах ставится подпись, и не позже чем через неделю все готово.

Я улыбнулся. Можно было только радоваться, что мы сменили тему разговора. Предупреждение Приттимена оставило во мне мрачноватое чувство, похожее на страх. Я ощущал тяжесть в желудке, словно от несварения.

Мы добрались до Балаклава-роуд за рекордно короткое время. Эта улочка образована маленькими домиками в викторианском стиле с высокими французскими окнами. Тут и там фасады, окрашенные в мягкие пастельные тона. Поскольку наступила суббота, домохозяйки, несмотря на утренний час, спешили домой, уже нагруженные покупками, а мужья мыли машины: и те и другие демонстрировали маниакальную энергию и решимость, с которыми британцы предаются своим увлечениям.

Сосед, чей дом примыкал к нашему, – страховой агент и страстный садовод – посадил елку в мерзлую жесткую землю перед домом в палисаднике. Он мог не беспокоиться, что придется пересаживать ель, если она пойдет в рост: люди говорили, будто продавец обварил корни кипятком. Сосед махнул нам тяпкой, когда мы прошли мимо него, направляясь ко входу.