Лен Дейтон – Шпионский крючок (страница 4)

С гордым выражением лица Глория открыла парадную дверь, покрытую свежей краской. В холле были новые обои – огромные желтоватые цветы на длинных стеблях – и новый же ковер. Результат ее стараний просто восхитил меня. На кухонном столе в нашей лучшей китайской вазе стояло несколько стебельков шиповника. Высокие стаканы были готовы принять в себя апельсиновый сок, на плите стояла новенькая тефлоновая сковородка с ломтиками бекона, а рядом лежали четыре крупных яйца в коричневой скорлупе.

Вместе с Глорией я совершил обход дома, играя предназначенную мне роль. Новые портьеры просто восхитительны, а если три кресла коричневатой кожи настолько приземисты, что из них трудно выбираться, какое это имеет значение, когда под рукой пульт дистанционного управления телевизором? Мы вернулись на кухню, и вскоре в воздухе витал аромат крепкого кофе, на сковородке шкворчал мой завтрак. Я уже не сомневался, что она хочет мне что-то сообщить. Вряд ли это имеет отношение к дому. И скорее всего в ее словах не будет ничего особо важного. Но я ошибся.

– Я подала заявление, – посмотрев на меня через плечо, сказала она, стоя у плиты. Не один, а не менее сотни раз я слышал, как она обещала оставить департамент. Время от времени приходилось терпеть ее раздражение и возмущение. – Ведь они обещали отпустить меня в Кембридж. Они обещали! – При этом воспоминании ее как всегда охватил гнев. Она не обратила внимания, что сковородка раскалена, и пришлось несколько раз махнуть в воздухе вилкой, прежде чем подцепить ломтик бекона.

– А теперь отказываются? Что и довели до твоего сведения?

– Я сама смогу платить за обучение, если стану экономной, – сказала она. – В июне мне уже двадцать три. Я и так буду чувствовать себя сущей старухой рядом с восемнадцатилетними.

– Так что тебе сказали?

– На прошлой неделе Морган остановил меня в коридоре. Спросил, как идут дела. «Хорошо. А как насчет Кембриджа?» – задала я ему вопрос. Так у него даже не хватило мозгов как-то вывернуться. Он сказал, что, мол, нет денег. Вот подонок! Для его поездок на всякие там конференции в Австралию и этот проклятый симпозиум в Торонто средств хватает. И на увеселительные прогулки тоже!

Я кивнул. Правда, Австралия или Торонто в моем представлении не были теми местами, где можно весело провести время, но, может, Морган воспринимает их по-другому.

– Надеюсь, ты ему это не выложила?

– Еще как выложила, черт побери! Так все и выдала. Мы были у дверей кабинета заместителя. Должно быть, тот слышал каждое слово. Во всяком случае, я на это надеюсь.

– Ты сущее наказание, – сказал я ей.

Она с бурчанием расставила на столе тарелки, а затем, не в силах больше изображать плохое настроение, расхохоталась.

– Да, я такая. С этой стороны ты меня еще не знаешь?

– От тебя всегда услышишь что-нибудь новенькое, любовь моя.

– Ты относишься ко мне как к глупой девчонке, Бернард. А я совсем не дурочка.

Мне осталось только промолчать. Из тостера с легким щелчком выскочили поджаренные ломтики хлеба. Она успела подхватить их и положила на мою тарелку, рядом с яичницей и беконом. Когда я принялся есть, Глория села по другую сторону стола, утвердив на нем локти и положив подбородок на ладони, и стала рассматривать меня, как животное в клетке зоопарка. Я уже привык к такой манере ее поведения, но все же пока еще она меня несколько смущала. Глория наблюдала за мной с каким-то странным любопытством. Порой, поднимая глаза от книги, которую читал, или заканчивая телефонный разговор, я ловил на ее лице это самое выражение.

– Когда, ты сказала, дети будут дома? – спросил я.

– Ты же не против, чтобы они отправились на благотворительную ярмарку?

– Понятия о ней не имею, – изображая искренность, соврал я.

– Она в Черч-Холл на Себастопол-роуд. Люди принесли туда печенье, пирожные, вязаные чехольчики для чайников, разные рождественские подарки для неимущих.

– Билли и Салли поэтому решили туда отправиться?

– Я так и знала, что ты рассердишься.

– Я не сержусь, но чего ради они туда пошли?

– Там будут еще игрушки, книжки и все такое, по сути, дешевая распродажа, но женская гильдия предпочитает называть ее рождественской ярмаркой. Так оно звучит лучше. Я-то знала, что ты не привезешь с собой никаких подарков.

– Я думал о них. И в самом деле собирался, честное слово…

– Понимаю, дорогой. Но дети не поэтому ждали тебя. Это я сказала им, чтобы они туда поехали. Им нужно общение с другими ребятишками. В этом возрасте непросто менять школу. Все друзья остались в Лондоне, и они должны обзаводиться тут новыми. Все это непросто, Берни. – Она произнесла целую речь, возможно, заранее подготовив ее.

– Знаю. – Я представлял себе, как плохо будут складываться дела, когда она отправится в университет в следующем октябре… или когда там у них начинается академический год. Что я буду делать в этом обветшалом доме, вдали от друзей и знакомых? И как быть с детьми?

Должно быть, Глория по моему лицу все поняла.

– Я буду приезжать каждый уик-энд, – пообещала она.

– Ты сама знаешь, что это невозможно, – сказал я ей. – Тебе придется чертовски много работать. Я же знаю: ты из кожи вон вылезешь, чтобы быть лучше всех предшественников.

– Все в порядке, дорогой, – сказала она. – Как мы решим, так и будет. Вот увидишь.

Маффин, наш потрепанный кот, появился на подоконнике и забарабанил лапами по стеклу. Он, похоже, единственный член семьи, который без всяких проблем освоился на Балаклава-роуд. Но даже Маффин всю ночь где-то шлялся.

Глава 2

В новой жизни была еще одна деталь, которая мне решительно не нравилась: необходимость прилагать серьезные усилия, чтобы добраться до работы. Очертя голову я кидался в утреннюю давку на своем стареньком «вольво». Глория редко сопровождала меня. Ей нравилось ездить поездом, во всяком случае, она это утверждала. Она говорила, что время поездки можно использовать для размышлений. Но когда в 7.32 поезд прибывал на нашу станцию, он уже был под завязку набит пассажирами из пригородных районов. А я терпеть не мог стоять всю дорогу до вокзала Ватерлоо. Затем возник вопрос о месте парковки. Появились гиены, которые начали описывать круги вокруг меня. Старик, который вел досье отдела личного состава, едва только я сообщил адрес нового местожительства, стал намекать о наличных отчислениях: «Вы же, насколько я предполагаю, будете возвращаться домой на муниципальном транспорте?» – «Нет, – резко ответил я. – Не буду. Даже и не собираюсь».

Так что в понедельник я отправился на машине, а Глория на поезде. Она, конечно, прибыла раньше меня. Контора располагалась в двух-трех минутах ходьбы от вокзала Ватерлоо, а мне еще предстояло пробиться сквозь транспортную пробку.

Явившись в офис, я почувствовал, что по всему зданию распространяется дух тревоги и уныния. Здесь уже находился Дики Крайер, что являлось признаком критического состояния дел. Должно быть, его вызвонили, вынудив торопливо покончить с завтраком, которым он неспешно наслаждался после пробежки трусцой по Хэмпстед-Хит. Даже сэр Перси Бэбкок, заместитель генерального директора, оторвался от юридической практики и нашел время поучаствовать в ранней утренней встрече.

– Конференц-зал номер два, – сообщила ждавшая меня в коридоре девушка. Вид, с которым она прошептала эти слова, выдавал ее скрытое возбуждение, словно настал день, которого следовало ожидать с той минуты, как ей стали поступать на перепечатку наши занудные рапорты. Я прикинул, что Дики, должно быть, специально отрядил ее стоять на страже у дверей моего кабинета. – Председательствует сэр Перси. Он сказал, чтобы вы присоединились к ним, как только появитесь.

– Спасибо, Мейбл, – сказал я, вручая ей пальто и кожаную папку с какими-то совершенно незначительными бумагами несекретного характера, которые, как я надеялся, она разложит по местам. Девушка покорно улыбнулась. Имя ее было не Мейбл, но я их всех так называл, и, наверно, они уже привыкли.

Зал номер два на последнем этаже представлял собой узкое помещение, где могли рассесться четырнадцать человек и откуда открывался вид на безобразные каменные башни Тауэра, уткнувшиеся в низкое, серое, облачное небо.

– Вот и Сэмсон! Отлично, – сказал при моем появлении заместитель генерального директора. Меня уже ждало кресло за столом с лежащими на нем блокнотом для записей и карандашом. Поодаль располагались другие такие же письменные принадлежности, которым предстояло дождаться или не дождаться тех, кто предполагал, что их опоздание не будет замечено. Им не повезло.

– Вы слышали? – спросил Дики.

Я понял, что речь идет о его любимом детище: немецком отделе. Итак, предполагалась не рутинная встреча с заместителем директора, не конференция, на которой предстояло обсуждать расписание ежегодных отпусков или вопросы, имевшие отношение к тем нескольким сотням тысяч фунтов, которые Джимми Приттимен передал Брету Ранселеру, а тот так и не получил. Это было что-то серьезное.

– Нет, – сказал я. – Что случилось?

– Бизет, – ответил Дики, продолжая грызть ногти.

Я знал об этой группе: во всяком случае, настолько, насколько кабинетный работник, сидя в Лондоне, может знать людей, занимающихся поистине опасной и грязной работой. Они функционировали где-то в районе Франкфурта-на-Одере, как раз на границе Восточной Германии с Польшей.