Лег Шаблонский – Попаданцы из Прошлого (страница 9)
— Нет! Появились конкуренты! "Ленивец-лаунж", "Диван-медитация", "Ничегонеделанье Inc."! Они копируют нашу модель!
Обломов медленно приоткрыл один глаз.— И что же они делают?
— То же самое! Лежат! Только дешевле! Один даже запустил стрим "24/7 сон" - спит и храпит в камеру, а подписчиков уже полмиллиона!
Илья Ильич нахмурился. Впервые за долгое время на его лице появилось выражение, отдаленно напоминающее озабоченность.— Но разве в том суть, чтобы просто лежать? Лежание - это ведь не отсутствие деятельности, а особый род деятельности. Почтенный. Осмысленный.
— В том-то и дело! — взмолился Захар. — Они профанируют великую идею! Они превратили нашу философию покоя в конвейер!
В этот момент появился Штольц, сияющий, как обычно.— Илья, я восхищен! Ты создал новый рынок! Рынок анти-активности! Но теперь нам нужно защитить наши позиции. Мы запускаем "Обломов-сертификацию". Будем выдавать знак качества "Одобрено Обломовым" только тем, кто умеет по-настоящему ничего не делать.
Обломов с интересом посмотрел на него.— И как же мы будем определять, кто умеет, а кто нет?
— Элементарно! — Штольц достал планшет. — Мы разработали чек-лист из ста пунктов. Например: "Способен ли соискатель провести три часа, глядя в одну точку на потолке без чувства вины?" или "Насколько естественно его дыхание в состоянии покоя?"
— Но это же абсурд, Андрей, — тихо сказал Обломов. — Нельзя измерить подлинность. Она или есть, или ее нет.
— В современном мире можно все, — уверенно парировал Штольц. — Мы нанимаем лучших специалистов по data science. Они разрабатывают алгоритм, который по микромимике лица определяет уровень подлинности покоя.
На следующей неделе начался настоящий бум. В офис на Мясницкой, который Штольц назвал "Храмом Покоя", выстроилась очередь из желающих получить сертификат. Приходили блогеры, коучи, даже бывшие министры. Все они пытались доказать, что их лежание - самое аутентичное.
Обломова уговорили провести личный аудит. Его усадили (вернее, уложили) за зеркалом Гезелла, и он наблюдал за претендентами.
Первый, молодой человек в костюме от Zara, пытался лежать на диване, но каждые пять минут тайком проверял телефон.— Неискренне, — вздохнул Обломов. — Он не лежит, он ждет.
Вторая, женщина в дорогом спортивном костюме, лежала с таким напряженным выражением лица, будто выполняла асаны йоги.— Это не покой, а работа, — заметил Илья Ильич. — Она старается слишком сильно.
Третий, мужчина лет пятидесяти, просто уснул и захрапел.— Нет, — покачал головой Обломов. — Сон - это бегство. А покой - это присутствие.
К концу дня он пришел в уныние.— Все они играют, Андрей. Они хотят не покоя, они хотят выглядеть так, будто они в покое. Это профанация.
Штольц, однако, не сдавался.— Неважно! Сам факт, что они стремятся к этому - уже победа. Мы меняем парадигму! Пусть сначала это будет игра, потом станет привычкой, а затем - сущностью.
Но настоящий кризис наступил, когда крупнейшая сеть кофеен "Бодрый кофе" запустила акцию "Обломов-тайм": с двух до четырех дня во всех заведениях гасили свет, выключали музыку и клиенты могли просто сидеть (или лежать, если позволяла мебель) в тишине. Рекламный слоган гласил: "Почувствуй себя Обломовым за чашкой кофе!"
Узнав об этом, Илья Ильич впервые за долгое время сел на кровати.— Они продают мое имя вместе с кофе? Но кофе - это возбудитель, суета в жидком виде! Это кощунство!
— Это маркетинг, Илья, — попытался успокоить его Штольц. — Ты стал брендом. Твоя философия стала трендом.
— Философия не может быть трендом, Андрей, — грустно сказал Обломов. — Тренд - это то, что проходит. А покой... он вечен. Или его нет.
В тот вечер он отказался проводить очередной стрим. Вместо этого он просто лежал в темноте, глядя в окно на огни города. Он думал о том, что даже самую святую идею мир превращает в товар. Что даже отказ от суеты становится новой суетой.
Захар, волнуясь, принес ему ужин.— Илья Ильич, может, все-таки проведем стрим? Подписчики волнуются.
— Пусть волнуются, Захар, — тихо ответил Обломов. — Это их единственная искренняя эмоция за сегодня. Не будем отнимать ее у них.
Утром пришло письмо от самого крупного рекламного агентства страны. Они предлагали контракт на три миллиона долларов - Обломов должен был стать лицом нового гаджета "Умная кровать", которая сама подбирала оптимальный режим для лежания.
Илья Ильич прочитал письмо, медленно встал с кровати (что было событием космического масштаба), подошел к окну и разорвал контракт.
— Захар, — сказал он. — Мы все делаем неправильно. Мы пытались продать покой. Но его нельзя продать. Его можно только перестать покупать.
С этого дня "Обломов-Драйв" прекратил платные стримы. Вместо этого Илья Ильич раз в неделю выходил в эфир и молчал. Иногда он просто смотрел в камеру, иногда поворачивался спиной. Он перестал быть продуктом и снова стал явлением.
И парадоксальным образом, после этого его популярность возросла в десятки раз. Люди чувствовали - здесь нет обмана. Здесь есть только тишина. И в мире, переполненном шумом, это оказалось самой ценной валютой.
Штольц вскоре нашел новый способ монетизации - он начал продавать "анти-коучинг", где учил людей распознавать фальшивый покой. Бизнес снова пошел в гору.
А Обломов... Обломов продолжал лежать. Но теперь это было его личное дело. Его тихий протест. Его великое, молчаливое "нет" миру, который даже из отрицания себя умудрялся сделать новый продукт.
И в этом молчаливом противостоянии была странная, почти незаметная победа. Потому что иногда, чтобы изменить мир, нужно просто перестать участвовать в его беге. И лечь. Просто лечь и смотреть в потолок. В этом есть своя, особенная, обломовская революционность.
4. БАЗАРОВ: НИГИЛИСТ В ЭПОХУ ТОЛЕРАНТНОСТИ
Часть 1.
Евгений Васильевич Базаров очнулся от резкого звука — незнакомый голос из маленького черного устройства на тумбочке вещал о курсе биткоина. Он лежал на койке в белой комнате, пахшей антисептиком. «Клиника?» — мелькнула мысль. Но нет — вокруг были не врачи, а люди в одинаковых синих одеждах, снующие с пробирками и планшетами.
«Геномный центр «Архаика», — прочитал он на табличке. — Приветствуем в XXI веке».
Его, известного нигилиста, отрицавшего все кроме науки, приютила сама Наука — в ее самом современном воплощении. Ирония судьбы не вызвала в нем ни улыбки, ни раздражения. Лишь холодное любопытство.
Уже через неделю, освоив базовые принципы нового времени через «интернет» (гениальное изобретение, признал он), Базаров стоял в студии популярного подкаста «Без купюр». Хозяин, молодой человек с разноцветными волосами, задал первый вопрос:
— Евгений Васильевич, ваши взгляды на религию, искусство, чувства — они шокируют современное общество. Как вы можете отрицать духовность?
Базаров посмотрел на него с тем же выражением, с каким когда-то смотрел на Павла Петровича.
— Ваша «духовность» — это нейрохимия. Ваша «любовь» — набор гормонов. Ваше «искусство» — попытка разукрасить пустоту. Я не шокирую общество. Я просто называю лопату лопатой. А вы предпочитаете называть ее «инструментом для экскавации грунта с медитативным подтекстом».
Его слова взорвали эфир. Клипы с его фразами разлетелись по соцсетям за часы. «Новый гуру скептицизма», «Голос разума в эпоху фейков», «Тот, кто режет правду-матку» — кричали заголовки.
Парадокс был в том, что его нигилизм, его отрицание всего и вся, стало самым модным трендом сезона.
Его цитировали, ему подражали. Молодежь, уставшая от бесконечных правил политкорректности и духовных поисков, увидела в нем освобождение. Он не навязывал новых догм — он просто сметал старые.
Однажды к нему пришла делегация от крупной IT-корпорации.— Евгений Васильевич, мы хотим, чтобы вы возглавили наш новый отдел — «Этики искусственного интеллекта».
Базаров едко усмехнулся:— Этики? У машины?
— Нет! Этики использования машин! Мы хотим, чтобы вы помогли нам создать рамки...
— Рамки? — перебил он. — Вы создаете искусственный разум, способный решить проблемы голода, болезней, бедности, а думаете о рамках? Это все равно что анатому, вскрывающему труп, запрещать резать некрасиво. Сначала добейтесь, чтобы ваш ИИ заработал, а потом уже придумывайте, как его кастрировать.
Его наняли. Не для создания рамок, а для их разрушения. Он стал тем, кто задавал неудобные вопросы на совещаниях: «Зачем нам отдел дизайна, если алгоритм может генерировать интерфейсы эффективнее?», «Почему мы тратим миллионы на корпоративную культуру, если производительность от этого не растет?».
Но настоящий кризис случился, когда он впервые за долгое время испытал чувство, которое не мог объяснить с научной точки зрения. Он встретил ее в том самом геномном центре. Молодую женщину-биоинженера, которая, как и он, верила только в данные и формулы. Но когда их взгляды встретились, его рука, держащая пробирку, дрогнула. В колбе что-то шипело и меняло цвет — совсем как в его груди.
Он пытался бороться. Провел ночь за статьями о окситоцине, дофамине, фенилэтиламине. Но никакая химия не могла объяснить, почему именно ее голос заставлял его откладывать микроскоп, почему именно ее смех выводил из равновесия его стройную систему.
Однажды вечером она застала его в лаборатории. Он смотрел не в окуляр микроскопа, а в окно, на закат.— Вы любуетесь закатом, Евгений Васильевич? — удивилась она. — Я думала, вы считаете это просто преломлением света в атмосфере.