Лег Шаблонский – Попаданцы из Прошлого (страница 10)

— Так и есть, — резко ответил он. — Но иногда... преломление бывает довольно занятным.

Он не признался ей в чувствах. Вместо этого он написал статью «Биохимия привязанности: новый взгляд». Но каждое слово в ней было ложью, потому что за сухими терминами скрывалось отчаянное, иррациональное, совершенно ненаучное чувство.

Его популярность достигла пика, когда он выступил на всемирном форуме футурологов. Его речь транслировали на все континенты.

— Вы боитесь будущего, — сказал он в камеру. — Боитесь, что машины заменят вас. Боитесь, что наука отнимет у вас душу. А я скажу вам: у вас ее нет. И в этом ваша сила. Не нужно защищать то, чего не существует. Нужно просто делать свое дело. Резать лягушек. Собирать данные. Строить будущее. А все эти ваши «духовные кризисы» — просто недосып и плохое питание.

Зал взорвался аплодисментами. Его философия стала глобальным трендом. Появились бренды одежды «Nihilist», кофейни «Bazarov Coffee» с минималистичным интерьером и слоганом «Просто кофе. Без смысла».

Но однажды ночью, глядя на звезды, которые он всегда считал просто скоплением газа и пыли, он поймал себя на мысли, что они... красивы. И этот момент простого, человеческого, ненаучного восприятия вызвал в нем не злость, а странное спокойствие.

Он не изменил своим взглядам. Он просто понял, что даже нигилизм — это всего лишь одна из моделей восприятия мира. Не истина в последней инстанции, а инструмент. Как скальпель. Им можно вскрыть труп, а можно — случайно — поранить живое. И тогда из раны пойдет кровь. Настоящая, алая, теплая.

На следующее утро он зашел в кабинет к той самой биоинженеру.— Я провел расчеты, — сказал он ей, глядя в пол. — Наше совместное work-life balance могло бы быть... эффективным.

Она подняла на него глаза и улыбнулась.— Это ваше предложение руки и сердца, Евгений Васильевич?

— Нет, — ответил он. — Это констатация факта. Дальнейшие выводы — дело ваше.

Он вышел, оставив ее смеяться. И впервые за долгое время его губы тоже дрогнули в подобии улыбки. Может быть, в этом безумном новом мире и есть место чему-то, что нельзя объяснить формулой. Хотя бы — на время эксперимента.

Часть 2. АНАТОМИЯ КРИЗИСА

Случай в лаборатории с дрогнувшей рукой и пробиркой стал для Базарова тем же, чем было для его предшественника падение на дуэли — трещиной в монолите. Он продолжил работу, выступления, разоблачения «предрассудков», но теперь в его уверенности появилась ядовитая примесь сомнения.

Он согласился на участие в новом проекте — реалити-шоу «Остров Разума», где десять человек с разными взглядами должны были построить сообщество на необитаемом острове, используя только научный метод. Базаров был приглашен как главный скептик и арбитр логики.

Первый же конфликт назрел вокруг участницы по имени Светлана, практиковавшей «холистический подход» к земледелию.— Нужно разговаривать с растениями, — убеждала она всех, — и благодарить землю за урожай. Это повышает их вибрацию.

Базаров, смерив ее взглядом, в котором читалась усталость от вековой борьбы с невежеством, ответил:— Вы можете разговаривать с репой хоть на древнеаккадском. Без азотных удобрений и регулярного полива ваша вибрирующая репа будет размером с горошину.

Он настоял на своем. Участники, под его руководством, соорудили систему сбора дождевой воды и организовали компостную яму по всем правилам агрохимии. Через месяц их огород дал урожай, втрое превышающий попытки Светланы.

Казалось бы, триумф. Но зрители, наблюдавшие за шоу, разделились. Одни восхищались Базаровым. Другие — те, кого он в частных беседах называл «сентиментальным быдлом» — симпатизировали Светлане. Ее поражение они восприняли как личную трагедию. В соцсетях разгорелась война между «базаровцами» и «светлановцами».

Евгений Васильевич с презрением наблюдал за этим.— Они видят в этом какую-то драму, — сказал он оператору. — Борьбу добра со злом. А здесь нет ни того, ни другого. Есть эффективный метод и неэффективный. Все.

Но однажды ночью на острове случилось непредвиденное. У самого молодого участника, студента-математика, случился приступ аппендицита. Связь с «большой землей» была нарушена из-за шторма.

Паника охватила всех. Светлана предлагала заговорить боль, другой участник — молиться. Базаров молча осмотрел юношу.— Перитонит начнется через несколько часов, — холодно констатировал он. — Без операции он умрет.

— Но вы же не хирург! — воскликнул кто-то.

— Я проводил вскрытия на лягушках. Принцип тот же. Анатомия — она и есть анатомия.

В его голосе не было ни страха, ни героизма. Только холодная решимость. Под его руководством соорудили подобие операционного стола, прокипятили в самодельном автоклаве самый острый нож и рыболовные крючки вместо хирургической иглы.

Операция длилась два часа. Базаров работал молча, его пальцы, привыкшие к нежным тканям лягушачьих лапок, были удивительно точны. Когда он зашивал разрез, по его лицу струился пот, но рука не дрогнула ни разу.

К утру шторм стих, и за студентом прислали вертолет. Врачи, осмотрев работу, развели руками: «Антисанитария ужасающая, но технически все сделано верно. Парень выживет».

Этот момент стал кульминацией шоу. Базарова объявили героем. Но его реакция была странной. Он не принял поздравлений. Он ушел на пустой берег и сидел там несколько часов, глядя на море.

К нему подошла Светлана.— Вы спасли ему жизнь. Это был... прекрасный поступок.

Базаров не повернул головы.— Это не был поступок. Это была необходимость. Я не мог позволить разложиться живому организму у меня на глазах. Это противоречило бы всем моим принципам.

— Но вы рисковали!— Вся жизнь — риск. Дышать — риск. Выходить на улицу — риск. Я просто произвел расчет вероятностей и действовал.

Но он лгал. И он знал, что лгал. В тот момент, когда он водил ножом по плоти живого человека, он почувствовал нечто, чего не было при вскрытии лягушек. Нечто, что не описывалось формулами. Дрожь ответственности. Тяжесть чужой жизни в своих руках.

Вернувшись с острова, он обнаружил, что стал суперзвездой. Его лицо было на всех обложках. Фраза «Принцип тот же» стала мемом. Его приглашали на все телешоу, предлагали писать книги.

И вот он стоит в гримерке перед выходом на самое рейтинговое ток-шоу страны. Глядя на свое отражение, он вдруг осознает, что его нигилизм, его отрицание — это тоже маска. Удобная, прочная, позволяющая не чувствовать. Но в тот момент на острове маска сползла, и underneath оказалась не голая физиология, а нечто неуловимое, что заставило его руку быть твердой, а сердце — биться чаще.

Ведущий шоу, предвкушая сенсацию, задает ему прямой вопрос:— Евгений Васильевич, после случая на острове вы изменили свои взгляды? Вы признали, что в человеке есть нечто большее, чем химия?

Базаров смотрит в зал, на сотни ожидающих лиц. Он мог бы повторить свои тезисы. Он мог бы снова спрятаться за стеной цинизма. Но он медленно выдыхает и говорит в микрофон:

— Я признал, что наша наука еще слишком примитивна, чтобы объяснить все. Что, возможно, есть переменные, которых мы не видим. И пока мы их не обнаружим, я... воздержусь от категоричных суждений.

В зале — гробовая тишина. Это не было отречением. Это было научной честностью, доведенной до логического предела. Его нигилизм не умер. Он перерос сам себя.

На следующий день половина его поклонников отвернется от него, обвинив в «предательстве идеалов». Другая половина, наоборот, увидит в этом эволюцию.

А сам Базаров вернется в лабораторию. Не чтобы отрицать. А чтобы искать. Те самые неучтенные переменные. И первым его шагом будет не вскрытие лягушки, а чашка кофе с той самой женщиной-биоинженером. Просто кофе. Без уверенности в том, что он сможет разложить их разговор на молекулы и гормоны. Но с готовностью принять этот эксперимент, каким бы неудобным он ни оказался.

Его нигилизм не потерпел крах. Он просто столкнулся с единственной вещью, которую не мог отрицать, — с собственной человечностью. И в этом столкновении родилась новая, более сложная форма скепсиса — скепсис, допускающий чудо непознанного.

ПЕЧОРИН. Глава 1: «Скальпель и Смартфон»

Воздух в комнате был неподвижным и стерильным, пах не затхлостью забвения, а выхолощенной чистотой лабораторного бокса, где время было приостановлено до востребования. Григорий Александрович Печорин открыл глаза не от звука, а от вибрации — короткой, настойчивой, похожей на удар крошечного, но оттого не менее назойливого электрического шмеля о стекло сознания. Он лежал на поверхности, слишком мягкой, чтобы называться ложем, и слишком безликой, чтобы быть его кроватью. Его первым осознанным ощущением стал не свет и не звук, а вкус времени — сладковато-металлический, как привкус на языке после контакта с батарейкой, смешанный с пылью распавшихся эпох.

Вибрация повторилась. Источник её — плоский чёрный прямоугольник, лежавший на приземистом столике из матового, неизвестного ему сплава. Печорин медленно поднялся. Мышцы слушались с привычной податливостью, но в глубине костей дремала странная усталость, не физическая, а словно накопленная за несколько чьих-то чужих жизней. Он провел рукой по лицу, ожидая ощутить щетину, но кожа была гладкой, почти восковой, будто его только что извлекли из саркофага и отполировали для презентации.