Леди Ф. – ИГРЫ ВДОВЫ (страница 2)
Юм-младший картинно прижал руку к сердцу.
— Каково, а? И это продают в Эдинбурге, в лавке на Роуз-стрит! Я сам купил за два шиллинга!
Леди Маргарет Карстерс, пожилая дама в чепце с лиловыми лентами, прижала ладонь к груди. Она была самой неутомимой сплетницей Эдинбурга и главным источником новостей для всех, кто не мог сам присутствовать на светских мероприятиях.
— Какой ужас! И эту мерзость продают открыто? А что же власти? Куда смотрит церковь?
— Церковь, леди Маргарет, бессильна против человеческой природы, — подал голос лорд Дансир, глава гильдии торговцев, грузный мужчина с красным лицом и хитрыми глазами. — Запретный плод всегда слаще. Я слышал, что тираж первого издания разошёлся за три дня, и Блэквуд уже печатает второй. Говорят, автор получил за неё четыреста фунтов. Представляете? Целое состояние за непристойности!
Элинор сделала маленький глоток вина, пряча улыбку. Четыреста фунтов — это была неправда, удачно пущенный Блэквудом слух. На самом деле она получила шестьсот. И ещё процент с продаж, который её издатель, скрепя сердце, согласился выплачивать через подставных лиц. Она уже отложила достаточно, чтобы купить маленький дом в Италии, на побережье, где можно будет жить без оглядки на эдинбургских ханжей. Ещё пара книг — и она сможет уехать навсегда.
— А что вы думаете, леди Элинор? — Юм-младший повернулся к ней, и в его глазах горел азарт спорщика. — Вы же у нас самая просвещённая дама Эдинбурга. Неужели подобные... сочинения имеют право на существование?
Все взгляды обратились к ней. Элинор знала, что этот вопрос прозвучит. Знала с того самого момента, как Юм-младший достал книгу. И у неё был готов ответ — тот самый, что ждали от добродетельной вдовы.
Она поставила бокал на столик, поправила кружево на манжетах и заговорила мягким, печальным голосом, который так хорошо выучила за годы притворства:
— Сэр, я полагаю, что женщина, которая пишет подобное, либо глубоко несчастна, либо лишена истинного понимания добродетели. Боюсь, её душа так же грязна, как и её перо. Что же касается права на существование... — она сделала паузу, обводя взглядом гостей, — я думаю, что Господь создал стыд не для того, чтобы мы его теряли на страницах книг.
Леди Маргарет одобрительно закивала, пробормотав что-то о «благочестивой вдове». Лорд Дансир хмыкнул с сомнением — он слишком хорошо знал людей, чтобы поверить в такое безупречное благочестие. Юм-младший выглядел разочарованным — он явно надеялся на более смелый ответ.
Разговор перетёк на другую тему — шотландское право, новый налог на чай, слухи о том, что король Георг снова не в себе. Элинор поддерживала беседу ровно настолько, чтобы не казаться отстранённой, но мысли её были далеко.
Она думала о другом госте. О том, кого сегодня здесь не было.
Лорд Каллум Макэлпин. Верховный судья Эдинбурга. Человек, который две недели назад выступил в суде с речью, где назвал «Приключения леди Ф.» «ядом, разъедающим нравственность нации», и поклялся найти и покарать автора. Человек, который три дня назад впервые переступил порог её дома — официально, чтобы обсудить какое-то юридическое дело покойного мужа.
Она помнила каждую минуту того визита. Как он вошёл — высокий, широкоплечий, в тёмно-синем сюртуке, который сидел на нём как влитой. Как его серые глаза — холодные, как зимнее небо над горами, — скользнули по её лицу, задержавшись на губах дольше приличного. Как он говорил о деле сухим, официальным тоном, но его взгляд говорил совсем другое.
Она видела этот взгляд раньше. Так смотрят мужчины, которые привыкли брать то, что хотят.
И — о, ирония судьбы! — именно сегодня утром она получила от него записку. Всего несколько строк, написанных твёрдым, размашистым почерком:
Ни «искренне Ваш», ни «с почтением». Только приказ.
Элинор знала, что должна была бы оскорбиться. Вместо этого она весь день чувствовала, как внутри разгорается опасное, пьянящее предвкушение.
Гость
Гости разошлись к девяти. Элинор отослала Мойру спать, сказав, что у неё болит голова и она не хочет, чтобы её беспокоили. Сама же осталась в гостиной, в кресле у камина, глядя на догорающие угли.
Она надела другое платье — не то, дневное, из тёмно-синей шерсти с глухим воротом, а домашнее, из тёмно-вишнёвого шёлка, которое выгодно облегало грудь и оставляло открытыми плечи. Волосы она распустила — они упали на спину тяжёлой волной, и в свете свечей в них блестела седина, которую она так любила. Никаких украшений, только тонкая цепочка с маленьким крестиком — единственная вещь, оставшаяся от матери.
Ровно в десять в дверь чёрного хода постучали.
Она открыла сама. Каллум Макэлпин стоял на пороге. Он был закутан в тёмный плащ, с надвинутой на глаза треуголкой. Дождь, начавшийся после заката, оставил блестящие капли на его плечах. Он шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения, и снял шляпу.
— Леди Макрей.
— Лорд Макэлпин. — Она закрыла дверь и задвинула засов. — Чем обязана столь позднему визиту?
Он не ответил сразу. Его взгляд медленно прошёлся по ней — от распущенных волос до босых ступней, выглядывавших из-под подола. Что-то промелькнуло в его глазах — не удивление, скорее удовлетворение, словно он ожидал увидеть именно это.
— Вы знаете, зачем я здесь, — сказал он наконец.
— Понятия не имею. — Она скрестила руки на груди, заставляя себя говорить спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — В вашей записке не было объяснений. Только приказ. Я не привыкла, чтобы мне приказывали в моём собственном доме.
Он усмехнулся — коротко, хищно.
— Не привыкли. И тем не менее — вы здесь, одна, в этом платье. Вы ждали меня.
Элинор вспыхнула. Он был прав, и это злило её больше всего.
— Я ждала объяснений, милорд. Если у вас их нет, прошу вас покинуть мой дом.
Она сделала шаг к двери, но он перехватил её за запястье — не грубо, но крепко, так, что она не могла вырваться, не устроив унизительной борьбы.
— Объяснения будут, — сказал он тихо, и его голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, пробрал её до костей. — Но сначала я хочу понять, кто вы, леди Макрей.
— Я вдова. Респектабельная вдова, которая не принимает мужчин по ночам.
— Ложь. — Он отпустил её запястье, но не отступил. — Вы принимаете мужчин. Каждую неделю в вашем салоне бывает дюжина джентльменов. Вы слушаете их, спорите с ними, заставляете их думать, что они умны. А сами... — он сделал паузу, — сами вы умнее их всех, вместе взятых. Я видел это в ваших глазах ещё тогда, в суде, когда вы приходили по делам покойного мужа. Вы смотрели на меня, и в вашем взгляде не было страха. Только вызов.
Элинор молчала. Он видел слишком много. Слишком точно.
— Я не знаю, что вы хотите услышать, милорд.
— Правду. — Он подошёл ближе, и теперь она чувствовала запах, исходивший от него: сандаловое дерево, виски и что-то ещё — запах мужчины, который провёл день в седле, а вечер в таверне. — Кто вы на самом деле, леди Макрей? Добродетельная вдова, которую рисуют сплетники? Или кто-то другой?
— А кто вы? — Она подняла голову, встречая его взгляд. — Верховный судья, который днём клеймит распутство, а ночью приходит к вдове без приглашения? Где ваша добродетель, милорд?
Он рассмеялся — низко, хрипло, и в этом смехе было что-то, от чего у неё ослабели колени.
— У меня её нет, — сказал он просто. — Я не святоша, леди Макрей. Я судья, который карает нарушителей закона. Но сам я не ангел. И никогда им не был.
Он поднял руку и коснулся её лица — провёл большим пальцем по скуле, вниз, к подбородку, заставляя её запрокинуть голову.
— Когда я увидел вас в суде, — сказал он тихо, — я подумал: вот женщина, которая носит траур, но в её глазах нет печали. Только голод. Я узнаю этот голод, потому что сам ношу его в себе много лет.
— И от чего же вы голодны, милорд? — прошептала она.
Вместо ответа он наклонился и поцеловал её.
Это не был нежный, робкий поцелуй, какими обмениваются влюблённые в романах. Это был поцелуй-захват, поцелуй-требование. Его губы были горячими, настойчивыми, и от них пахло виски. Одна рука легла ей на затылок, не давая отстраниться, вторая скользнула по спине, прижимая ближе.
Элинор замерла на мгновение — не от страха, а от остроты ощущения. После смерти мужа у неё не было мужчин. Она думала, что забыла, каково это — чувствовать чужое желание, направленное на неё. Но тело помнило. Тело отозвалось раньше, чем разум успел выстроить защиту.
Она ответила на поцелуй.
Её руки сами поднялись, обвили его шею, пальцы зарылись в жёсткие, влажные от дождя волосы. Она услышала его удивлённый вздох — он явно не ожидал, что она ответит так быстро и так жадно.
— Так вот ты какая, — прошептал он, оторвавшись от её губ. — Добродетельная вдова.
— Я не говорила, что добродетельна, — ответила она, тяжело дыша. — Это вы придумали.
Он снова поцеловал её — на этот раз медленнее, словно пробуя на вкус. Его руки скользнули по её плечам, сдвигая шёлк, обнажая кожу. Она почувствовала, как его пальцы коснулись её ключиц, спустились ниже, к краю корсажа.
— Скажи «нет», — прошептал он ей в губы. — Скажи, и я уйду.
Она молчала. Потому что не хотела, чтобы он уходил.
— Тогда скажи «да».
— Да, — выдохнула она.