Леди Ф. – ИГРЫ ВДОВЫ (страница 1)
Леди Ф.
ИГРЫ ВДОВЫ
Глава 1. Вдова в сером городе
Эдинбург, октябрь 1768 года.
Город лежал в тумане, словно драгоценность на ватном ложе. Серое небо сливалось с таким же по цвету камнем зданий, и только проглядывающие кое-где жёлтые пятна свечей в окнах напоминали, что за этими стенами теплится жизнь. С Хай-стрит тянуло запахом жареных каштанов, конского навоза и виски — привычный букет эдинбургской осени.
Леди Элинор Макрей стояла у окна своей спальни на третьем этаже дома в Кэнонгейт и смотрела, как по мостовой едут телеги торговцев. Ей было тридцать четыре года — возраст, в котором некоторые женщины уже считают себя старухами, а иные только начинают жить. Элинор относила себя ко вторым, хотя зеркало каждое утро напоминало, что молодость уходит. Уголки глаз тронуты тонкими лучиками, кожа потеряла девичью прозрачность, а в тёмных волосах, убранных в простой узел, серебрились первые нити седины.
Она не красила их. Это было её тайное удовольствие — видеть в зеркале не ту испуганную семнадцатилетнюю девушку, которую когда-то выдали замуж за человека вдвое старше, а взрослую женщину, знающую цену и жизни, и себе.
Сзади скрипнула дверь.
— Миледи, завтрак подан, — доложила Мойра, её горничная, плотная женщина с лицом, напоминавшим печёное яблоко. Она служила у Элинор с первого дня её замужества и знала столько тайн, что хватило бы на дюжину романов. — И почта пришла. Письмо от вашей сестры.
Элинор взяла конверт, надорвала край. Почерк Кэтрин был неровным, торопливым, словно сестра писала на бегу между детскими криками и указаниями прислуге.
Элинор сжала письмо в кулаке. Деньги. Всегда деньги. Её семья — обедневшие дворяне из Пертшира, у которых не осталось ничего, кроме гордости и умения тратить больше, чем у них есть. Отец умер десять лет назад, оставив только долги. Мать медленно угасала в сыром доме, который не на что было отапливать. Кэтрин вышла замуж за такого же бедняка как она сама, только с титулом, и теперь плодила детей, которых не могла прокормить.
А она, Элинор, была единственной, кто вырвался. Но какой ценой?
Воспоминание. Пертшир, 1751 год
Ей было семнадцать, когда отец объявил, что нашёл ей партию.
— Лорд Алистер Макрей, — сказал он за ужином, не глядя на дочь. — Судья из Эдинбурга. Вдовец. Солидный человек с положением. Он видел тебя в церкви и просит руки.
Элинор уронила ложку. Лорд Макрей. Она помнила его — высокий, сутулый мужчина с желтоватым лицом и холодными глазами. Ему было под пятьдесят. Он смотрел на неё в церкви так, словно оценивал лошадь на ярмарке.
— Отец, я не...
— Ты выйдешь за него, — отрезал тот. — У нас нет приданого для лучшей партии. А у лорда Макрея есть связи, деньги и дом в Эдинбурге. Он обеспечит тебя. И поможет семье.
Семья. Вечное заклинание, которым её душили с детства. Долг перед семьёй. Честь семьи. Благополучие семьи. Сама Элинор в этих расчётах никогда не значилась.
Свадьбу сыграли через месяц. В первую брачную ночь лорд Макрей вошёл в её спальню, пахнущий портвейном и старостью, задрал ночную рубашку и сделал своё дело быстро, молча, даже не поцеловав. Потом встал, поправил халат и сказал:
— Надеюсь, ты родишь мне сына. Первая жена не справилась.
Она не заплакала. Слёзы пришли позже, когда он ушёл, и Мойра, тогда ещё молодая служанка, принесла таз с тёплой водой и помогла ей отмыться.
— Так будет каждую неделю, миледи, — тихо сказала Мойра. — Пока не понесёте. Привыкайте.
Элинор привыкла. За восемь лет брака она так и не забеременела. Лорд Макрей с каждым годом становился холоднее, презрительнее. Он называл её «пустым сосудом» и давал понять, что она — худшая сделка в его жизни. Он запрещал ей читать «излишнее», смеялся над её попытками обсуждать политику или литературу, а однажды, застав за чтением Вольтера, вырвал книгу и швырнул в камин.
— Женщина должна украшать дом и рожать детей, — сказал он ледяным тоном. — Ни то, ни другое тебе не удаётся. Хотя бы молчи и не позорь меня своими «заумствованиями».
Она замолчала. Внешне. А внутри копила слова — сотни, тысячи слов, которые некому было сказать. Она записывала их в маленькую тетрадь, которую прятала за обшивкой камина, и это было её единственное утешение.
В 1759 году лорда Макрея хватил удар прямо во время судебного заседания. Он умер через три дня, не приходя в сознание. Элинор стояла у его постели, смотрела на жёлтое, заострившееся лицо и ждала слёз. Они не пришли.
Она была свободна.
Настоящее. Эдинбург, дом на Кэнонгейт
После смерти мужа Элинор осталась с небольшим содержанием, домом и репутацией безутешной вдовы. Последнее она использовала как щит. Никто не ждал от вдовы, носящей траур, участия в светской жизни. Никто не удивлялся, что она не ищет нового мужа. Никто не задавал лишних вопросов.
А она тем временем строила свою жизнь — ту, о которой мечтала долгими ночами в холодной супружеской постели.
Первым делом она открыла салон. Сначала робко — приглашала старых друзей мужа, юристов, судей, надеясь, что они помогут ей сохранить связи. Но очень скоро салон леди Макрей стал местом, куда стремились попасть все, кто в Эдинбурге считал себя интеллектуалом. Элинор умела слушать. Умела задавать вопросы, которые заставляли мужчин думать, что они сами пришли к блестящим выводам. Умела создать атмосферу, где спорили о философии, поэзии, политике — и никто не боялся высказать крамольную мысль.
Она читала всё, что попадало в руки: Юма, Смита, Руссо, Вольтера, тайком привозимые из Франции романы. Она выучила французский и итальянский, чтобы читать в оригинале. Её ум, так долго запертый в клетке, теперь пожирал знания с жадностью изголодавшегося зверя.
А потом она начала писать.
Это произошло случайно. Однажды вечером, после особенно скучного салона, где лорд Дансир два часа рассуждал о пошлинах на шерсть, Элинор села к секретеру и начала писать — не дневник, не письмо, а историю. О женщине, похожей на неё, но смелее. О той, которая могла желать. О леди Ф., которая изменяла мужу с молодым конюхом, а потом — со своей горничной, и находила в этом не стыд, а освобождение.
Она писала до рассвета, не в силах остановиться. Слова, которые копились годами, хлынули на бумагу потоком. Когда она перечитала написанное, её бросило в жар. Это было... непристойно. Откровенно. Невозможно.
И прекрасно.
Она никому не собиралась это показывать. Но через месяц, проигравшись в карты (единственная слабость, которую она себе позволяла), Элинор оказалась должна сумму, которую не могла покрыть из своего содержания. И тогда она вспомнила о рукописи.
Мистер Блэквуд, владелец типографии на Кэнонгейт, славился тем, что печатал «вольные» книги, которые нельзя было издать открыто. Элинор пришла к нему, переодетая в мужское платье, с густо напудренным лицом и низким голосом. Назвалась «мистером Смитом» и предложила рукопись.
Блэквуд прочитал первые страницы, хмыкнул, потом перевернул ещё несколько, потом снял очки, протёр их и уставился на «мистера Смита».
— Вы понимаете, сэр, что за такое можно попасть в тюрьму?
— Понимаю. Поэтому вы заплатите мне вдвое против обычного гонорара.
Он заплатил. Книга «Приключения леди Ф.» вышла без имени автора, только с подписью «Анонимус Эротикус», и разошлась за месяц. Блэквуд требовал продолжения. Элинор — теперь уже леди Элинор, респектабельная вдова — получала деньги через подставных лиц и чувствовала, как с каждым гонораром её свобода становится всё более реальной.
Салон
В тот вечер в гостиной леди Макрей собралось человек двенадцать. Комната была устроена так, чтобы сбивать с толку и располагать к откровенности: никаких чопорных рядов стульев, только глубокие кресла, обитые выцветшим бархатом, турецкие подушки на полу и тяжёлые шторы, которые Элинор никогда не раздвигала полностью. Она предпочитала полумрак, пахнущий свечным воском, старыми книгами и её любимыми духами — смесью жасмина и чего-то пряного, почти запретного. Гости говорили, что в этом доме даже воздух дышит тайной.
— Леди Элинор, вы читали этот пасквиль?
Дэвид Юм-младший, племянник знаменитого философа, энергичный молодой человек с вечно взъерошенными волосами и пятнами чернил на пальцах, помахал тонкой книжицей в дешёвом переплёте. В его голосе смешивались возбуждение и деланное возмущение.
— «Приключения леди Ф.» — говорят, весь Лондон лёг от хохота, а епископ Кентерберийский грозится сжечь автора вместе с тиражом. Вы только послушайте, что пишут!
Он открыл книгу на заложенной странице и начал читать вслух:
—