Лебрута алей Ла – Клинч. Ниже пояса (страница 3)

Пункт был про то, что при продаже бизнеса аренда не наследуется. То есть Ситников покупает долг, забирает клуб и получает голые стены без права в них находиться.

Он это знал?

Я перечитала три раза. Потом посмотрела дату договора. Потом посмотрела, кто подписывал со стороны города, и фамилия мне ничего не сказала, но я ее записала, потому что я всегда записываю фамилии.

Значит, Ситникову нужен не клуб.

Ему нужно здание. А здание он получит, только если клуб сдохнет сам и город выставит помещение на торги.

Я закрыла ноутбук и минуты две смотрела в стену.

Он прислал меня не продавать. Он прислал меня душить.

Телефон завибрировал в третий раз за вечер, и я в третий раз не взяла.

Внизу, под полом, кто-то ударил по мешку. Один раз, потом еще. Потом пошла серия, и мешок отзывался глухо, а цепь наверху звенела тонко, и звук цепи шел прямо в пол подо мной, в кровать, в меня.

Половина второго ночи.

Я лежала одетая поверх покрывала и слушала, как внизу работает человек, которому в понедельник исполнилось тридцать пять и который мне восемь лет назад сказал: уедешь – не ищи. И я не искала. Я честно не искала, я даже соцсети его не открывала, ни разу, ни одного раза, кроме тех четырех, о которых никто не знает.

Мешок стих.

Потом заскрипела железная лестница. Третья ступенька загудела, седьмая щелкнула.

Шаги дошли до моей двери и остановились.

Я не дышала. Не потому что решила не дышать. Оно само перестало.

Он стоял там долго. Секунд двадцать. Достаточно, чтобы решить.

Потом ступеньки пошли обратно вниз, и внизу хлопнула дверь на улицу, и я услышала, как заводится машина.

Я лежала и смотрела в потолок, и в голове у меня было пусто, и одновременно там орал целый рынок.

Пусть уезжает.

Хорошо, что уехал.

Плохо, что уехал.

Замок изнутри работает, он сказал. Значит, он думал про то, чтобы прийти.

Значит, он думал.

Я встала, подошла к двери и опустила щеколду. Потом постояла. Потом подняла обратно.

Глава 3

Утром пришло сообщение от Ситникова: «Жду отчет в среду. И не тяни, Ирина, я тебя знаю».

Я ответила: «Хорошо».

Одно слово. Он это ненавидит и потому пишет еще четыре сообщения подряд, а я потом читаю их все сразу и отвечаю снова одним словом. Это моя единственная форма сопротивления за четыре года, и она жалкая, и мне ее хватает.

В зал я спустилась в семь двадцать.

Там уже занимались. Человек девять, все мальчишки, лет по пятнадцать-семнадцать, и они прыгали через скакалку в такт, и звук был как дождь по железу.

Клим стоял у стены со скрещенными руками и считал.

Он не спал. Я это видела по тому, как он держал голову, чуть набок, будто шея затекла. Значит, он куда-то ездил ночью и вернулся под утро.

– Тебе кофе, – сказал он, не оборачиваясь. – В тренерской. Черный, без сахара, две ложки на кружку, потому что нормального кофе тут нет, а тебе надо крепкий.

Он помнил, какой я пью кофе.

Восемь лет.

Я пошла в тренерскую и там села, и минут пять просто держала кружку и ничего не делала. Кофе был отвратительный. Я выпила его весь.

К одиннадцати я разложила на столе три стопки бумаг и начала считать по-настоящему.

К часу дня в тренерскую вошла девушка.

– Вы Ирина, да? Я Лика.

Ей было лет двадцать шесть. Мокрые волосы, стянутые в узел, вырез над ключицами, и по ключицам еще шла вода. Плечи узкие, а предплечья такие, что видно каждую жилу. Она села на стол напротив меня, не спросив, и стала есть яблоко.

– Вы его закрывать приехали?

– Я приехала считать.

– Это одно и то же, – сказала она с набитым ртом. – Не обижайтесь. Я не наезжаю. Я тут четыре года, я вообще всех считающих люблю. – Она откусила еще. – Дейнега про вас ничего не сказал. Совсем ничего, а он обычно хоть что-то говорит.

– Значит, нечего говорить.

Лика посмотрела на меня очень внимательно, и я поняла, что она умнее, чем хочет казаться, и что она уже все поняла.

– Ясно, – сказала она.

И спрыгнула со стола.

– Слушайте. Он мне никто, у нас с ним ничего, если вы вдруг. Он вообще ни с кем, тут все свои и все все знают. Но если из-за вас он бой сольет, я вам лично морду набью, а я умею.

– Верю.

– Ну и хорошо. – Она улыбнулась, и улыбка была нормальная, человеческая. – Кофе у нас говно, кстати. Я вожу свой, могу делиться.

Она ушла.

Я осталась сидеть, и меня трясло. Не сильно. Мелко, в кистях, как бывает после того, как чуть не попала под машину, а машина проехала, и все уже хорошо, а руки не знают.

Из-за меня он бой сольет.

Значит, кто-то тут уже думает, что я могу на него влиять.

Значит, это видно.

К вечеру я знала цифры и знала, что скажу. И в семь, когда зал опустел, я спустилась вниз с распечаткой.

Он был один. Работал у зеркала, без перчаток, просто руками в воздух, медленно, разбирая по кускам какое-то движение, и повторял его раз за разом, и на восемнадцатом повторе я перестала считать.

Он был в шортах и без футболки, и я старалась смотреть в бумаги.

Смотреть в бумаги не получилось.

Спина у него была не такая, как восемь лет назад. Восемь лет назад была спина двадцатисемилетнего пацана, красивая и пустая. Сейчас по ней шла история: слева под лопаткой длинный светлый шов, справа над поясом что-то смятое, вроде ожога, и мышцы лежали не гладко, а слоями, как будто их складывали руками.

Он поймал меня в зеркале.

Не остановился. Просто продолжил движение, глядя не на себя, а на мое отражение.

– Насмотрелась?

– Да.

Он замер на середине замаха.