Лебрута алей Ла – Клинч. Ниже пояса (страница 2)

– Клим.

Он остановился в дверях, не оборачиваясь.

– Клуб убыточен третий год.

– Я в курсе, у меня же тут все свои. Валя со сканвордом.

– Ситников купил ваш долг. Не часть. Весь.

– И это знаю.

– Тогда ты знаешь, что вариантов у тебя нет.

Вот тут он обернулся. И улыбнулся, и лучше бы не улыбался.

– Ир, у меня вариантов не было в двадцать три, когда я жрал гречку восьмой день и понимал, что мне ее еще жрать. Сейчас у меня есть зал, есть парни и есть ты в дверях с папочкой. Это, знаешь, не то чтобы дно.

– Я не в дверях. Ты в дверях.

– Вот. – Он кивнул, будто я подтвердила что-то важное. – Уже разговариваем.

И ушел.

Я осталась в зале одна, и первое, что сделала, – села на тот же край ринга, где сидел он. Просто чтобы не стоять. Брезент был теплый там, где он сидел, и я пересела на десять сантиметров левее, на холодное.

Тридцать лет. Кризис-менеджер с четырехлетним стажем у Ситникова, до этого консалтинг, до этого экономфак, красный диплом, который никто ни разу не попросил показать. Четыре закрытых актива, ни одного проваленного. Меня зовут, когда надо не спасать, а разбирать.

Я умею разбирать.

Я приехала разобрать зал, в котором в двадцать два впервые в жизни сказала мужчине, что люблю его, и он ответил не сразу, а сначала домотал бинт до конца, потому что бинт нельзя бросать на середине.

Из душевых пошла вода. Трубы завыли по всему зданию, как они выли всегда, восемь лет назад тоже.

Я достала телефон. Одиннадцать пропущенных от Ситникова за два часа, и это при том, что он знал: я в дороге.

Я не стала перезванивать.

Вместо этого я открыла папку, вынула лист с планировкой и стала смотреть на него так, будто в нем что-то есть. Второй этаж, тренерская, две раздевалки, подсобка, комната отдыха восемь квадратов.

Восемь квадратов. Там раньше стоял диван, и мы на нем.

Я закрыла папку.

Вода в душевых стихла. Стало слышно, как в кабинете за стенкой Валя двигает стул.

Я вышла в коридор и пошла к ней, и по дороге у меня было ровно одно связное соображение, и оно было идиотское. Что у меня в сумке нет ничего, кроме ноутбука, зарядки и двух блузок. Что я приехала на два месяца с двумя блузками.

Валя оторвалась от сканворда и посмотрела на меня поверх очков.

– Вы Ирина?

– Да.

– Ключ вам дать сразу или потом?

– Какой ключ?

Она поморгала.

– От комнаты. Дейнега сказал, вы наверху жить будете. Гостиница у нас с апреля на ремонте, а до Полянки тридцать восемь километров, и автобус два раза в день.

Глава 2

Ступеньки на второй этаж были железные, и каждая отзывалась по-своему. Третья гудела. Седьмая щелкала. Я поднялась по ним, наверное, тысячу раз, и тело помнило, где щелкает, а голова не помнила ничего.

Комната была восемь квадратов, как в плане.

Дивана не было. Стояла кровать, узкая, армейская, с новым матрасом в полиэтилене, и полиэтилен был разрезан ровно посередине, как будто резали ножом и торопились.

Значит, кровать поставили сегодня.

Я села на нее прямо в пальто и просидела так минут семь. За окном был пустырь, за пустырем труба котельной, за трубой ничего. Городок на сорок тысяч, две улицы вдоль реки, и все, кто мог, отсюда уехали, включая меня.

В дверь стукнули один раз и вошли, не дожидаясь.

– Замок работает, – сказал Клим. – Изнутри. Если что.

– Если что?

– Если ты боишься.

– Я не боюсь.

– Жаль.

Он стоял в проеме, уже переодетый, в толстовке с оторванным шнурком, и держал в руке кружку, от которой шел пар.

– Чай. Валин. Я его пить не могу, он у нее с чабрецом, а чабрец на вкус как половая тряпка, но ты, может, чабрец любишь. Ты вообще много странного любила.

Я взяла кружку. Пальцы у него были горячие, у меня ледяные, и когда мы менялись кружкой, я коснулась его костяшек, и костяшки были плоские, как разбитый асфальт.

– Спасибо.

– Не за что. Валя старалась.

Он не уходил. Прислонился к косяку и смотрел, как я держу кружку, и от этого держать ее стало тяжело.

– Я тебе комнату дал не по доброте, – сказал он. – Я тебе ее дал, чтобы ты тут жила и видела.

– Что видела?

– Все.

Он развернулся уходить.

– Клим.

– Ну.

– Восемь лет назад тут был диван.

Он остановился. Не обернулся. Постоял, взявшись рукой за косяк, и я видела, как под кожей на предплечье что-то раз – и легло обратно.

– Я его сжег, – сказал он. – В марте. Ничего личного, он был драный.

И вышел.

Я сидела с чаем, и чабрец действительно был как половая тряпка.

Вот что я про себя знаю. Я не плачу. Не потому что сильная, а потому что где-то на двадцать третьем году механизм заело, и слезы теперь стоят где-то на уровне ключиц и не идут ни вверх, ни вниз. Врач сказал: соматика. Я сказала: спасибо. Он выписал магний.

Магний не помог. Я его до сих пор пью, восемьдесят рублей упаковка, беру сразу три.

Я допила чай, поставила кружку на подоконник и открыла ноутбук.

Через сорок минут я знала про клуб «Норд» больше, чем знал про него Клим.

Выручка падала третий год ровно, без скачков, как падает то, чем перестали заниматься. Три тренера, из них один на четверть ставки. Секций пять, платят по-честному две. Аренда здания у города, договор до августа, и в договоре есть пункт, из-за которого я села ровнее.