Лебрута алей Ла – Клинч. Ниже пояса (страница 4)

Я думаю, он ждал, что я скажу нет. Что отвернусь, что начну про бумаги. Я не отвернулась. Я просто ответила правду, потому что врать я перестала лет пять назад, вранье отнимает много сил, а сил у меня ровно на работу.

Клим опустил руки.

– Ты изменилась.

– Мне тридцать.

– Не в этом. – Он подошел и взял у меня распечатку, и пока брал, костяшками задел мои пальцы, и я не убрала руку, и он это заметил. – Раньше ты бы соврала.

– Раньше я много чего.

Он пробежал глазами первый лист. Второй. На третьем остановился.

– Это что?

– Это пункт четыре точка два в договоре аренды. При смене собственника бизнеса право аренды не переходит. – Я подождала. – Ситникову не нужен клуб, Клим. Ему нужны стены.

Он читал долго. Дольше, чем нужно, чтобы прочесть шесть строк.

Потом свернул распечатку в трубку и постучал ею по ладони.

– И ты мне это говоришь.

– Да.

– Зачем?

Вот тут я должна была что-то ответить, и у меня внутри было четыре готовых ответа, все профессиональные, все гладкие, и ни один из них не был правдой.

Я молчала.

Клим шагнул ко мне. Один шаг, и стало близко, и от него шел жар и мокрое, и я почувствовала, как у меня где-то в горле начинает биться то, что должно биться в груди.

– Ир.

– Что.

– Ты за восемь лет хоть раз про меня подумала?

Капало за стеной. Гудели лампы. Мальчишки на улице орали что-то и били мячом об стену, и мяч уходил в тот же угол, раз за разом.

– Четыре раза, – сказала я.

Он засмеялся. Тихо, коротко, себе под нос, и от этого смеха у меня подкосилось что-то в коленях, потому что смеялся он не надо мной.

– Четыре, – повторил он. – Вот же ты. Даже это посчитала.

Он поднял руку и провел большим пальцем по моей скуле, снизу вверх, один раз, медленно.

И убрал.

– В субботу контрольное взвешивание в области, – сказал он, отходя. – У меня их по контракту три до боя, не приеду – штраф. – Поедешь со мной. Тебе полезно посмотреть, что ты собралась закрывать.

Он ушел в раздевалку и не обернулся, а я осталась стоять посреди зала со щекой, которая горела так, будто по ней ударили.

Глава 4

В субботу он подогнал к крыльцу старую японку с правым рулем, и я минуты полторы соображала, с какой стороны садиться.

– С той, – сказал он через опущенное стекло. – Или ты за руль хочешь? Только предупреждаю, коробка тут с характером, как ты.

Внутри пахло не как в машинах. Не хвойной елочкой и не кожей. Внутри стояло что-то теплое, тряпочное, лежалое, и на заднем сиденье была свалена гора: бинты, перчатки, полотенца, синий пакет, две бутылки воды и почему-то детский самокат.

– Самокат чей?

– Валин внук. Забыл в мае. Валя говорит, отдам, и не отдает. – Он вырулил на дорогу. – Я думаю, она его ждет.

– Внука?

– Мая.

Ехать было полтора часа.

Первые двадцать минут мы молчали, и молчание было нормальное. Он вел, положив на руль одну руку, вторую свесив с окна, и на поворотах машина шла плавно, без рывков, и я поняла, что он всегда так водил, я просто забыла.

Я много чего забыла.

Или нет. Я не забыла, я запаковала и убрала, и теперь ящик открыли, и оттуда полезло, и лезло не по порядку, а как попало: как он ел яблоко целиком, вместе с сердцевиной, и говорил, что там витамины, и я знала, что там не витамины, а лень. Как у него в шкафу висело три одинаковые серые футболки и одна белая рубашка на случай похорон. Как он в первую нашу ночь уснул раньше меня и во сне держал мою руку так крепко, что утром на пальцах были следы.

Господи. Двадцать два года.

– О чем думаешь? – спросил он.

– О работе.

– Врешь.

– Вру.

Он усмехнулся в лобовое стекло.

– Вот за это я тебя, знаешь, всегда. Другая бы стала выкручиваться. А ты: вру. И все, и дальше молчок, и сиди теперь гадай.

– Не гадай.

– Поздно, я уже.

Дорога пошла вдоль реки. Слева была вода, серая и высокая, справа поля, и над полями стояло что-то белое, туман или дым, я не разобрала.

– Ты почему один? – спросила я.

Он не переспросил, что значит один. Он понял.

– А ты?

– Я спросила первая.

– Ага. – Он перехватил руль. – Была одна. Полтора года. Нормальная, хорошая, хотела в Краснодар. Я не хотел в Краснодар.

– И все?

– И все. Я не умею про это красиво, Ир. У меня зал, у меня утром шесть, у меня вечером девять, и по-хорошему меня надо любить, как собаку любят: погладил, налил и не лезь. Не всем подходит.

– А кому подходит?

– Пока никому.

Он сказал это ровно, без всякой жалобы, и именно поэтому у меня внутри что-то сдвинулось и поехало.

Я отвернулась к окну.

Считай. Считай что-нибудь. Столбы. Один, два, три.

– Ир.

– Мм.

– А ты?