Лазарь Карелин – Стажер (страница 13)

Фотограф по вызовам — это была работа, где нужна быстрота, оперативность, нужна молодость. И тут Саша был на месте. А когда машина у него появилась, и совсем на месте. Он мотался по всей Москве, он только теперь ее, Москву-то, и узнавать начал. Заказы на фотографа, которые где-то в избытке раздобывал Александр Александрович, были самыми разными: звали на веселье, но звали и на тризну. Саша снимал банкеты и свадьбы, но снимал и покойников, траурные шествия. Месяца не прошло, как начал работу, а он уже понагляделся. Вот, оказывается, как живут люди, как веселятся, горюют. И чванливых увидел, и скромных, широких и жадных. Он щелкал, щелкал, слепя своих клиентов «вспышками», то бишь импульсными лампами, он запечатлял их на пленку, но запечатлял и в памяти. Все внове ему еще было, и память его еще не устала наслаивать новые впечатления, не передала еще этот слой впечатлений в ту часть мозга, где впечатления наши начинают обрабатываться вопросами «зачем?» да «почему?» и где жизненный опыт становится вот именно жизненным опытом.

Как всякий неофит, Саша спешил показаться знатоком своего дела, много суетясь, много беря от внешнего, от показного в профессии, еще не ведая, что мастера во всяком деле узнают по неторопкости его. Ему нравилось явиться на люди этаким завзятым корреспондентом, напористым, хватким, быстрым, совсем таким, каких можно наблюдать по телевидению, когда они проталкиваются где-нибудь на аэродроме к знаменитостям, чтобы поймать их в объектив. Но там надо спешить и проталкиваться, а у гроба, возле которого горестно замерли родственники, спешить не надо. И на банкете можно не спешить, а следовало бы подумать, как лучше снять. И на свадьбе гон устраивать было не обязательно. Но Саша «давал прикурить» своим клиентам везде. Увешанный аппаратами, «блицами», он появлялся подобно вихрю, сверкая молниями, демонстрируя чуть ли не цирковые приемы работы. Благо был он спортивен.

Снимки получались. Не ахти какие, но получались. Выручала умная аппаратура, выправлявшая многие Сашины ошибки. Да и клиент был чаще всего тот самый, которому бы лишь сходство уловить. Сходство было. А в иных снимках и еще что-то было — то самое «что-то», ради которого и стоило заниматься этим делом. Пока удачные снимки возникали случайно, были от лотереи. Но все же Саша примечал их и ими гордился, хотя — хоть убей! — не мог понять, почему один снимок вышел лучше, а другой хуже. И Александр Александрович ему пока ничего не объяснял. Снял — ну и ладно. Клиент заказ принял — и слава богу. Видно, время еще не наступило, чтобы начались эти объяснения самой сути профессии. А может быть, Александр Александрович и не верил, что Саша станет настоящим фотографом? Может быть, не столько в профессию фотографа его вводил, сколько в профессию куда более обширного профиля, в профессию успешливого в жизни человека? Пожалуй, он к парню еще приглядывался. Так тренер приглядывается к молодому спортсмену, чтобы понять, на что тот способен. И бывает, пришел парень в спортзал, чтобы бегать, а открыт был затем для прыжков.

Нравилась ли Саше такая жизнь? Ну разумеется! Прежде всего она была не скучна, даже была сродни празднику. Были и досадные минуты в этом празднике, но всего лишь минуты. Это когда клиенты попадались капризные, когда вдруг заговаривали с ним в высокомерном тоне. Да, в табели о рангах он был где-то в самом низу. Но это для глупых, для людей с устаревшими понятиями. Он работал и уже зарабатывал дай бог каждому, и у него была машина, и одет он был преотлично. Так что же, в самом низу он или не в самом? Те, кто заносился перед ним, видимо, вообще были худо воспитанными людьми. Такие и перед официантами заносятся, и перед коридорными в гостиницах, и перед продавцами в магазинах. А сами-то, сами — кто есть кто?

В этот Дворец бракосочетаний — вот словечко придумали! — Саша попал случайно. Никто его сюда не вызывал. Но он ехал по Садовому кольцу, но впереди красный светофор мигнул, а на Садовом столпились грузовики, и Саша свернул в переулок, затем опять свернул в переулок и очутился возле совсем не дворцового вида особнячка, перед которым рядами стояли черные «Чайки» и «Волги», нелепо увешанные розовыми пупсами и воздушными шарами. Столько было тут этих свадебных экипажей, что невозможно было проехать.

Саша припарковался, въехав колесами на обочину, и вылез из машины, прихватив с собой всю свою блистательную аппаратуру. В джинсах, в куртке, совсем такой же, как у дяди, в перекрестии лакированных ремешков, отягощенный броско-дорогими аппаратами, заносчивыми, как породистые собаки, Саша мигом был примечен. Он никого не собирался тут снимать, но к нему уже направились двое из племени родственников или друзей-распорядителей. Круглые, невысокие, крепенькие, похожие, как братья-близнецы, эти двое, приближаясь, внимательно изучали Сашу, оценивали, вобрав в свои оценивающие взгляды и Сашу с его аппаратами, и Сашину новенькую машину. И когда они подошли к Саше — эти близнецы по округлости, размерам и строгой одинаковости своих костюмчиков, — между ними уже было все решено: «Берем!»

— Мы вас приглашаем, — сказал первый близнец. У него были серые зрачки, круглые, как дульца.

— Да, мы вас приглашаем, — подтвердил второй близнец. У него были карие зрачки, и тоже как дульца. Только цветом зрачков, пожалуй, эти двое и отличались друг от друга.

Кого-то они напомнили Саше. Но кого? Он с интересом их рассматривал.

— Я случайно здесь, — сказал он. — Просто проехать хотел этим переулком, но застрял. У вас тут свои должны быть фотографы.

— Не тот класс, — сказал обладатель серых дулец.

— Да, не тот класс, — подтвердил обладатель карих дулец.

— Мы вас просим, — сказал первый.

— Именно вас, — сказал второй.

Саша вспомнил, где он их видел. В Оренбурге, в театре. Это же были Добчинский и Бобчинский. Ну, конечно, не той поры, а нынешние, но сходство с теми, гоголевскими, было поразительным.

— Нет, спешу, — сказал Саша. Ему захотелось послушать, как они станут его уговаривать.

— Тут вопроса нет, — сказал Добчинский, тот, у которого были серые зрачки. — Вам будет заплачено согласно вашим данным. — И Добчинский развел короткие ручки, вобрав в них и Сашу, и его машину.

— Вопроса нет, — поддакнул Бобчинский, тот, у которого зрачки были карими. — Заплатим согласно данным.

— Что делать-то? — Саша отлично знал, что ему делать, но очень хотелось еще послушать оживших гоголевских персонажей.

— Снять свадебку! — оживился Добчинский, поняв, что маэстро склоняется на уговоры. — Сейчас как раз выход произойдет. Просим! Умоляем! — И он подхватил Сашу под локоть. А Бобчинский — под другой.

— Именно что умоляем!

Они подтащили Сашу к особняку, разом отдернули ручки и отбежали от Саши, дабы не мешать ему, дабы, как на артиста, взирать на него со стороны. Пленил их его вид, пленила аппаратура, машина. Втиснувшись в толпу родственников и друзей, они тотчас принялись творить о Саше легенду.

— Корреспондент «Огонька»! — сказал Добчинский.

— Вчера только из дальних странствий, — сказал Бобчинский.

— Насилу уломали! Дорогой! — шептал Добчинский.

— Этот себе цену знает! — шептал Бобчинский.

Саша шепот близнецов услышал. Да они так и шептали, чтобы он их услышал. Подогревали его. И Саша ринулся в бой. Подловили парня!

Аудитория, зрители — это страшная сила, гипнотическая. От Саши ждали сейчас каких-то чудес, каких-то фокусов в его мастерстве, и он стал эти фокусы выдавать. День был достаточно ясный, но он пустил в ход импульсные лампы, ибо с ними было эффектнее. Снимок-щелчок направо, снимок-щелчок налево, — и он оказался у входа в особняк. Дверь перед ним угодливо распахнули — ведь он работал. И работал именно так, как работают, — когда мы смотрим на них в наши телевизоры, — асы фоторепортажа. Стремительность движений, треск и блеск «вспышек», мелькание объективов. И плюс еще настоящая акробатика.

Саша взбежал по мраморным ступеням лестницы, где тоже толпился народ, взбежал, не глядя, куда ставит ноги, — перед ним должны были расступиться. И расступались, теснимые Сашиным напором, пугаемые стрельбой его «вспышек».

На лестничной площадке появились молодые. Саша ринулся к ним, тесня весь свадебный сход. Он — работал. От него ждали нечто подобное: сверкания «вспышек», мелькания аппаратов, его собственного мелькания, — вот он все это и демонстрировал. Переигрывая, перебарщивая, действуя по наитию, не иначе как в плену теперь уже ответного гипноза зрителей.

Невеста обмерла от его «вспышек», оторопела от его напора. Шутка ли, на нее нацелились один за другим несколько диковинных объективов, громадноглазых, мигом вобравших ее в себя. И парень, прыгавший перед ней, был тоже диковинный, заморский какой-то, но и нашенский, — у него нашенская была от уха до уха улыбка. Невеста обмерла, испугалась и заинтересовалась Сашей. Вот такую он ее и снял, откачнувшуюся от жениха и заинтересованную кем-то другим. А жених был невозмутим. Это был крепкий дядя, самовлюбленный, из тех, что не так уж и много знают, но наперед готовы ничему не удивляться.

Тесня друзей и родичей, поминутно рискуя сломать себе шею, Саша, пятясь, снимал и снимал молодых — завороженную им невесту и закаменелого жениха. Саша увлекся, вошел в роль. Он выныривал, подныривал, менял оптику, как жонглер, перебрасывая на ладонях аппараты, покрикивал на зазевавшихся пап и мам, требуя от них «улыбочки». Он мог бы все же показаться назойливым, бесцеремонным, настырным, если бы не его собственная улыбочка, нет, просто от души улыбка, обезоруживающая своей открытостью и дружественностью. И если бы не незыблемая его вера в свое право щелкать и щелкать перед носом у людей, его святой азарт в этом запечатлении исторического мига, свидетелями которого он делал всех окружающих. От него ждали чудес в работе, и он эти чудеса являл, увлекшись и забывшись. Так пляшет человек, попавший в кольцо зрителей, вдруг подхваченный вдохновением, отринувший застенчивость, изумленно чувствуя, что все ему удается, счастливый этой удачей. Зрители загипнотизировали Сашу, теперь он их гипнотизировал. И ему покорялись. И даже жених, закаменелый в своей бывалости или в своем самомнении, даже он, которого пальцем не тронь, словом не задень, безропотно позволял тормошить себя, — так руку, сюда голову! — чтобы пособить этому люкс-фотографу как можно лучше исполнить свою работу. Ну, а невеста, смущенная, потерявшаяся, запутавшаяся в вуали, только на Сашины улыбки и откликалась робкой, но все же улыбкой.