Лазарь Карелин – Стажер (страница 12)

— Что, машинку продали? — спросил таксист.

— Да где там продал! Пригнал. — Поджарый уселся, вздохнул печально: — Где нам, работягам, такими машинками торговать. — Он для убедительности показал шоферу свои руки. Верно, руки у него знали работу. Да и сам он был не пижон какой-нибудь, был на нем старенький плащ, захватанная наползла на лоб кепочка. Но шофер ему не поверил. Ни рукам его, ни плащу, ни кепочке. Бывалый народ эти таксисты.

— Ну-ну, торгуйте, — сказал он, замыкаясь, отгораживаясь от пассажира незримой стеночкой.

Саша повел машину не к городу, а от города.

— Вон до того леса, — сказал он Александру Александровичу. — А потом назад повернем.

— Давай, давай.

Саша повел машину осторожно. Нет, он не погнал ее, ему сейчас не быстрая езда была нужна, а нужно было понять своего конька, приноровиться к нему. Сперва он к коню, а уж потом конь к нему. И Саша тихонечко ехал, а глянул и ахнул: стрелка спидометра подрагивала на восьмидесяти.

— Вот это рвет! — изумился-восхитился Саша. — Вот это машина!

— Учти, на грузовике расчет совсем другой, — сказал дядя.

— Знаю. Ездил я и на легковушках.

— У «Жигулей» свой норов.

— Вижу. Чувствую.

— Нравится?

— По мне машинка! Дядя Саня, а почему мы ее не в магазине получили?

— Почему? — Александр Александрович усмехнулся. — Можно было бы и в магазине. Но только не через неделю, как у нас вышло, включая все оформление, а через год-полтора. Там, дружок, очередь. А мы, Трофимовы-то, ждать не любим. Нам сразу чтобы. Так ведь?

— Я и то заждался. Неделя!

— Вот то-то и оно. За скорость и переплатить не жаль. Перегоришь, ожидамши-то. Радость не в радость станет. Так во всем, Саша. Дорого яичко к пасхальному дню. Особенно смолоду. Я это понимаю.

— Дядя Саня, ты у меня все понимаешь! — с благодарностью глянул на дядю Саша. — Не знаю, чем и отблагодарить тебя.

— Жизнь подскажет, Саша. Среди родных людей все самотеком получается. Я тебе помог, ты мне, при случае. Так и движется, так и катится. А все вместе — семья.

Сосны обступили дорогу, выпрямившуюся стрелой. Там, в наконечнике стрелы, горело солнце. И казалось, туда вмиг можно домчаться, стоило только прибавить скорость.

Саша долго вел этой дорогой машину, неприметно для себя подгоняя ее, а солнечный наконечник все так и оставался в недалеком далеке. А потом вдруг исчез, угас, и сразу стало темно на дороге. Так и в степи бывало, когда трясся в своем тягаче. Рядом солнце, ничего не стоит до него доехать и даже объехать, а едешь, едешь, а оно все на том же от тебя расстоянии. И вдруг закатится куда-то, будто в землю войдет. И сразу сумрак ложится на степь. И сразу настроение меняется, словно споткнулся. То пел, а то загрустил, дом вспомнил, служба стала в тягость.

Угас солнечный наконечник, и Саша повернул к Москве. Теперь ему хотелось поскорей очутиться на ее шумных улицах, в машинной этой сутолоке, чтобы проверить себя и чтобы милый его конек смог уверовать в своего хозяина, поняв, что тот его под удар не поставит, что ему ведомы все городские хитрости и препятствия, что он надежен, его хозяин.

Александр Александрович, и когда ехали к солнцу, и когда назад поворотили, был терпелив, все больше помалкивал, а если и заговаривал, то ответа не ждал, понимая, что Саше сейчас не до разговора. И радостно было Александру Александровичу смотреть на парня, радоваться его радости, ощущать себя добрым и могущественным дарителем. Были планы, были расчеты — не без этого, но сейчас Александр Александрович обо всем этом позабыл и просто был рад, доволен и Сашей и собой, широтой в себе, родственностью в себе, новизной этого чуть ли не отцовского в себе чувства.

Саша не подвел своего конька, уверенно провел его через толкучку улиц, не гоня, но и не плетясь в хвосте у других, — тут Саше помог опыт мотоциклиста, у которых первая заповедь: «Не плетись, не робей!» — и вот уже они и дома, уже в ворота въехали, во двор въехали, и мама им навстречу сбежала с крыльца.

Саша вышел из машины, и ему захотелось сказать матери: «Вот, знакомься, мама, мой друг», и подвести ее к «Жигулям», чтобы она коснулась машины. Он, конечно, этих слов не сказал, утаил их в себе, как утаиваем мы в себе почти все свои первые порывы. Он сказал иное, он побахвалился:

— Слушается меня, как бога! — И быстро глянул по сторонам, видят ли его соседи, чтобы и перед ними побахвалиться. В нем жила радость, тихая и добрая радость — ведь он действительно обрел друга, — и наружу выпирало бахвальство. И он не мог с собой совладать: грудь вот выпятил и все поглядывал по сторонам.

Опять через двор проходила Валя, неся себя с ленивой грацией и тоже бахвалясь, собой бахвалясь. Эти два бахвала встретились глазами, померились взглядами.

— Саша, покатаешь?! — крикнула Валя, медленно поведя плечом и еще не решив, а стоит ли с этим парнем кататься.

— Хоть сейчас! — с готовностью отозвался Саша, и тут он был искренен. Он даже успел увидеть, как едут они с Валей по Москве, даже болтовню свою с ней расслышал. Он уже возил так девушек на мотоцикле, перебрасываясь с ними шуточками, пьянея от их близости. И он знал, что она скажет ему, если он положит ей руку на колено, на сильное, круглое, упругое колено. Она скажет ему: «Не балуй!» И скинет его руку сильной рукой. Но если захочет, вдруг сама крепко прижмется к нему. Он знал таких девушек и уже знал, что он им нравится.

Валя ничего не ответила, прошла, скрылась в дверях. А она и не должна была отвечать, на людях-то. Дай срок, они встретятся с глазу на глаз…

Саша обернулся к матери и понял, что она прочла все его жаркие мысли. Он смутился, кровь ударила в лицо, он сейчас мальчуганом стоял перед матерью. А она так тревожно смотрела на него, так вдруг испугалась за него, что он понял, что это не из-за Вали, и стал тоже тревожно оглядываться, ища причину. Но во дворе, кроме него, матери и Александра Александровича, никого больше не было. А, так это она из-за машины?! Саша подошел к матери.

— Клянусь! — сказал он. — Буду водить по всем правилам. Ни одного замечания, ни одного прокола.

— Глупый ты, глупый, — улыбнулась Вера Васильевна, решив было прижать сына к себе. Да, прижми такого. Он был на две головы выше ее, и он вот только что так поглядел на эту женщину, и от него чужим пахло — машиной, кожей, бензином, и он успел уже вырядиться в заморские пестрые вещи, став сразу похожим на какого-то знаменитого актера кино. И сын и не сын. Ей бы сейчас крикнуть ему, про что думалось, крикнуть бы: «Поберегись, сын!» Но она утаила в себе эти слова, как и чувство страха за него, приметив, как внимательно смотрит на них Александр Александрович. Она сказала весело:

— Женить тебя надо, Сашка! — И пошла в дом, забыв, что и спина и плечи могут выдать тревогу, уныние, растерянность.

— Что с ней? — обернулся к дяде Саша.

— Понять можно… Сын взрослый. Маленькие дети — маленькие заботы, а большие дети… Ну, Сашок, вкатывай своего красавца. Я как в воду смотрел, когда гараж на две машины ставил. Как это нынче называется? А! Перспективное планирование. Между прочим, в перспективе твоей должна быть не такая бабочка, как наша Валюша. Она проста для тебя. И на ночку заскочить — тоже нельзя. Соседка. Ты к ней на ночку, а она к тебе на всю жизнь. Сам не возьмешь, так общественность заставит.

— Да что ты, дядя Саня?! О чем ты?! — Сашины щеки рдели, и это злило его и мешало отшутиться.

— А то бы как хорошо, — похмыкивая, продолжал свое Александр Александрович. — По коридору на чердак, чердаком к другой лесенке, а там, десять ступенек вниз, и дверка заветная. Стук, стук — и вот она, Валя. В халатике, заспанная. Зачем пришел? Уходи! А уж сама впустила, а уж сама прижалась. А, Сашок? Ну и тем же путем на рассвете домой, в свою комнату. Никто не видел, никто не слышал. Удобно, а? — Александра Александровича забавляла растерянность парня. Но не для одной забавы все это говорилось. Вдруг серьезным стало лицо Александра Александровича, жестко зазвучали его слова: — Неправда, видели! Слышали! Глаз и ушей, Саша, всюду понатыкано без числа. И всем вмешаться надо. И всем уличить желательно. Ты это учитывай, Саша. Что там машину без прокола водить — это плевое дело. Себя по жизни надо без прокола водить. А вот это непросто. Ладно, лекция окончена. Прости меня, дружок. Старые, они всегда с нравоучениями лезут. А сами-то… Сами… Вижу, Саша, понимаю, про что думаешь. Верно, и у меня без проколов не обошлось. Да еще каких! Верно, Саша. Вот и не хочется, чтобы ты споткнулся. Пропадать, что ли, моему опыту? — Снова весельем засветились глаза Александра Александровича, с трудным разговором было покончено. — Загоняй машину — и к столу. Вспрыснем покупочку!

Саша втягивался в работу незаметно. Ему казалось, что он еще к делу не приступил, что снимает то да се, так, для баловства, ну, для практики, а выходило, что снимал он уже для дела, что его снимки, часто вполне сносные, — выручала отличная аппаратура — уж выкупаются заказчиками и даже иные из них заказчики хвалят. Саша дивился легкости, с какой входил в профессию. Он не знал, не догадывался, что это мнимая легкость, что он занят пока самой простой работой: щелкает затвором. Люди, которых он снимал, искали в фотоснимках лишь сходства и, найдя его, узнав себя и всех прочих, удовлетворялись снимком и выкладывали на стол перед Александром Александровичем денежки. Саша не знал, не задумывался над тем, как снимать. Он пока только наводил на резкость да щелкал затвором. Он не обрабатывал своих снимков — это делал дядя, делала мать. Дядя проявлял пленки, доводил их до нужной кондиции, спасая от передержки или недодержки, а мать печатала фотоснимки, — она давно уже работала у Александра Александровича лаборанткой, делала позитивную ретушь — она была и ретушером. Саша был избавлен от всего этого, Александр Александрович до поры считал нужным не вводить его во всю работу, чтобы не отпугнуть. Ведь вся эта работа требовала кропотливого труда, а кропотливый труд — он-то и отпугивает молодых. И Александр Александрович вроде бы не учил профессии Сашу, пустив его плавать, как тот умеет, не указывал на ошибки. Пусть поплавает, как умеет, как сможется, пусть втянется. И Саша втягивался, того не замечая. Он втягивался, не ведая тягости. Напротив, ведая радости. Дядя был щедр с ним, щедр в оплате его работы. Пятерочки, а то и десяточки что ни день выпархивали из дядиного бумажника и ложились на Сашину ладонь. И это только было началом. Александр Александрович так всякий раз и приговаривал: «Для начала. Авансик. На разъезды. На горючее». Эти деньги были только Сашины. Они не шли ни на питание его дома, ни на одежду. На то шли иные деньги, то была взрослых забота — дяди, матери. Взрослые и заботились. Стоп! Ну, а сам-то ты разве не взрослый? Армию, парень, отслужил. Или дитя? Так выходило, что задумываться над этим Саше не требовалось. Все пока самокатом шло. Легко, непринужденно. Да, он был взрослым, разумеется, но были в доме и постарше него, и не было тут ничего необычного или обидного, что более взрослые о нем заботились. Он учился, он осваивал профессию, а они о нем заботились.