Лазарь Карелин – Стажер (страница 11)

— В какой еще «Березке»? — не понял Саша.

— Как в какой? — изумился Наум. — Откуда вы свалились на московскую землю?

— Из мест, где березы не растут. А, вы про эти валютные магазины…

— Наконец-то! Ну, как мое предложение?

— Заплатите за фотографию пятерку аванса и остальное по получении карточек. Шеф будет сам с вами рассчитываться. Я только снимаю. Прошу, папаша, примите подобающую вашим сединам позу. Портрет для кого? Для доски почета или для любимой супруги? Может быть, для ОБХС?

— С ним уже нельзя пошутить! — Старик задумался, забыв о своей роли экзаменатора. — Про ОБХС вы это случайно или нарочно?

— Спокойно, снимаю! — сказал Саша, вставив кассету.

Старик замер, безмерно опечалившись. Он не любил, когда с ним начинали говорить, намекая на всякие там суровые учреждения типа ОБХС. Он был слишком стар и слаб для подобных намеков. Иное дело, разговор тонкий, лукавый, миролюбивый. Старик был за взаимопонимание, а не за конфронтацию. Саша так его и снял, замершего в безмерной печали.

— Все? — Старик сполз со стула и пошел к выходу, забыв оформить заказ.

— Куда же вы? — удивился Саша. — Давайте еще разок снимемся. С улыбкой. Вы человек с юмором, а тут вдруг замерли, как перед чьим-то гробом.

— Еще так еще. — Старик вернулся к стулу. — Я, конечно, с юмором, но я могу себе позволить и погрустить. Нет? — Он опять взобрался на стул. — Хорошо, я вам сделаю удовольствие и буду улыбаться. Слушайте, молодой человек, вы уверены, что эта работа для вас?

Саша перевернул кассету, поднял руку, готовясь к съемке.

— Улыбочку, улыбочку! — попросил он.

— А разве ее нет? — не поверил старик.

— Зубы есть, а улыбки нет. Между прочим, у вас прекрасные зубы. Почем брали? Где? Не в «Березке» ли?

— Шутник! — повеселел старикан. — Это надо будет запомнить! Зубы — из «Березки»!

И тут Саша щелкнул затвором.

— Готово! Вот теперь вы выдали улыбочку. Прошу оформить заказ. — Саша направился к столу, уселся, раскрыв квитанционную книжку.

— Зачем эти формальности?! — замахал руками Наум. Он снова вспомнил про свою роль экзаменатора. — Нужна мне ваша квитанция! Мало я их имел, этих квитанций? Пуды! Я вам доверяю, молодой человек, вполне!

— А все-таки… — Саша был официален. — Фамилия, адрес, количество экземпляров. — Саша заложил в листки копирку, приготовился писать.

— Вы мне напоминаете сержанта милиции, — сказал старик. — Зачем мне ваш протокол? Вот! — И он выложил на стол десятку. — Берите и не ломайте себе голову. Ну? — Старик подщелкнул десятку поближе к Саше, испытующе прищурился на парня.

— Так, получен аванс в размере десяти рублей, — сказал Саша, не поднимая головы. — Внесем эту цифру в квитанцию. — Он начал писать. — Фамилия. Адрес.

— Да-а-а… — протянул старик. — Суду все ясно. — Но он все еще не сложил оружие. — А как насчет моего предложения про вещи? Вас это заинтересовало?

— Небось дорого очень? — сказал Саша. — А у меня и без этого долг на горбе. Машину покупаю. «Жигули»! — И радость вспыхнула в его глазах. — Представляете, папаша, «Жигули»?! Жми хоть на сто двадцать! Представляете?

— Представляю, представляю, — покивал ему старик. — Вы хороший парень, я вам скажу. Я представляю себе, что вы хороший парень. — Он пошел к двери, отворил ее, вскинувшись на сиплый вскрик медного попугая, оглянулся с порога. — И скажите вашему дяде, Александру Александровичу, что я просто в растерянности. Так и скажите: Наум Яковлевич велел передать, что он остался в растерянности. Мой поклон вам, молодой человек. — Старик удалился, важно поднимая ноги.

Саша кинулся за ним.

— Эй, а квитанция!

Но старик будто сгинул. Только ступил за порог — и нет его. Смешной старик, но и не без загадочности.

А улица гудела, сотрясалась под тяжестью могучих машин.

Саша встал в дверях фотографии, плечом слыша, как подрагивает косяк двери да и весь дом дрожит, словно в лихорадке. Вся улица была в этой лихорадке, вся извилистая, но уже и не извилистая эта улица. Во многих местах она была уже спрямлена. Порушенная, наново начинала подниматься. Дом, где была фотография, островком здесь становился. Ясно было, что этот островок захлестнет волной. И теперь уж скоро.

Саша стоял, смотрел, вбирая в себя озноб улицы, ее тревогу. А рядом, совсем рядом, устойчивая виднелась твердь земная. Площадь привокзальная открывалась глазам, по мосту тихонечко простукал пригородный поезд, и шпиль высотной гостиницы уверенно тянулся в небо. И там, в этом небе, парили голуби. А небо Домниковки они уже покинули.

Вот она — его мечта, сверкающая и словно с крылышками. И цвет у этой мечты тот самый, какой был загадан. Не назван, а загадан. Да разве найдешь название примечтавшемуся цвету? Он и такой и не такой, он и ярок и расплывчив, смел, но не ясен. Во сне только и увидишь такую машину, но чтобы наяву… А тут Саша увидел свои «Жигули» наяву. Да, его «Жигули», его собственные! Красная, но не просто красная, а как закатное солнце, машина стояла у обочины шоссе, сверкая и слепя новизной, и ждала его. Как дядя угадал цвет? Как мог угадать он, что Саше нужно было сразу же оказаться на шоссе, на просторе? Как он и этот час на склоне дня угадал, самый тихий и самый глубокий? Волшебником, что ли, был его дядя?

Встреча высоких договаривающихся сторон состоялась на Минском шоссе у бензоколонки. Приехали туда на такси, чтобы вдвоем потом доставить «Жигули» домой. Ладно, пусть Саша сидит за баранкой, но он, Александр Александрович, должен рядом находиться, ибо Москва — это тебе не привольная степь, тут на первый раз страховочка не помешает. Так и условились, хотя Саша мечтал один покатить. Но он уступил, не стал спорить, понимая, что дядя прав.

Еще издали, едва только свернули к колонке, увидел Саша свою машину. Она сверкнула и ослепила. Она стояла в стороне от бензинового водопоя, как молодой конь, который отбивается от табуна, потому что в табуне ему нет равных и тесно и скучно ему там.

Едва остановилось такси, Саша кинулся к своей машине. Надо бы сдержаться, не выказывать такой уж телячий-то восторг, да где там. Пусть другие сдерживаются, кто умеет скрывать свое счастье. Он не умел.

Возле «Жигулей» прохаживался поджарый дядя с замшевым лоскутом в руке. Ему, вишь, казалось, что машина недостаточно еще блестит, и он нет-нет да и притрагивался к ее бокам своей грязной замшей.

Саша подскочил к поджарому и вместо «здравствуйте» выхватил у него из рук замшевый лоскут.

— Я — сам! — Он шагнул к своему красному, к своему прекрасному другу, и первое, что он сделал, — вобрал, втянул в себя молодой и свежий запах машины, еще не трудившейся, не битой, не загнанной, воистину еще подобной молодому, только из табуна коньку.

Пока Александр Александрович и поджарый обменивались рукопожатиями, пока, отойдя в сторонку, обменивались какими-то свертками, как на древнем торжище, из полы в полу передавая один — деньги, а другой — товар, то бишь документы на право владения машиной, Саша все ходил вокруг своего красного «Жигуленыша», своего красного коня, похожего на молодое облачко, щедро окрашенное закатным солнцем. Ходил, и пело в нем все, был он счастлив. Может быть, когда-нибудь, когда попытается он вспомнить свои счастливые в жизни минуты, он и эти минуты вспомнит, — здесь, у бензозаправки, где терпко пахло бензином, где шоссе утекало в лес, где закатное солнце встало над полем, где кружил он вокруг красного, юного автомобильчика, готовый прыгнуть в седло. Никто не знает, что такое счастье и какова ему мера. На ощупь каждый угадывает свое счастье, по крупицам копит его, чтобы когда-нибудь высыпать эти крупицы на ладонь и решить, прикинув, а был ли он счастлив в жизни, богат этими крупицами.

Конечно, не так все складывалось, как мечталось. Думал, что машину они поедут получать в магазине, что войдет он в автомобильный салон и, как в сказке, лишь пальцем укажет, лишь молвит: «заверните» — и ему машину и вручат и «завернут». Нет, не так все вышло. Не так празднично, сказочно. Но все равно, а все равно — он счастлив.

Дядя закончил свой разговор с поджарым, деловая часть между ними была завершена, и они, дружески обнявшись, толкаясь плечами, подошли к Саше, чтобы чуток погреться возле его счастья.

— Совсем угорел парень, — сказал поджарый. — Никого не видит.

— Понять можно, — сказал Александр Александрович.

— Да, нам такие подарочки не делали, — погрустнел вдруг поджарый. — Сами, сами…

— Времена другие. Да это и не подарок. Свои люди, родные. Сочтемся.

Саша только теперь приметил их, оглянувшись.

— Поехали?! — Он распахнул дверцу. — Мне куда — за руль или рядышком?

— За руль садись, — сказал Александр Александрович. — Ну а я рядышком. Пустишь? Подкинешь до дому?

— Поехали! — Саша кинул себя в машину, но, кинувшись, гибко крутанул тело, чтобы не дай бог что-нибудь не повредить, не царапнуть. Грязный замшевый лоскут он далеко отбросил в сторону.

— Поехали. — Александр Александрович еще раз пожал руку поджарому. — Звони, если что…

— Будь. Если что, позвоню. — Поджарый помог Александру Александровичу сесть в машину. — Сразу-то не гони, — сказал он Саше, сунув голову в машину. — Учти, машинки эти с места рвут, азартные, норовистые. И сам ведь такой. Учти. — Он распрямился, махнул рукой, как бы давая отмашку на старте. — Давай, владелец! — И пошел к такси, на котором приехали Трофимовы. — Шеф, подбрось до города, с тобой спокойнее.