Лазарь Карелин – Стажер (страница 14)

В дверях Саша скомандовал:

— На руки!

Каменный жених послушался и подхватил невесту на руки, понес ее к «Чайке».

— Выше! Выше! — самозабвенно требовал Саша.

Жениху силенок не занимать было, и он над головой вознес свою перепуганную избранницу.

А Саша, чувствуя, что все вокруг ждут от него уж совсем самого главного фокуса, как в цирке ждут, когда барабанная начинается дробь в оркестре, а Саша взял да и вспрыгнул на капот машины. И почти лицом к лицу оказался с невестой, милой девочкой, застывшей в волосатых руках, милой девочкой, в глазах у которой был страх. Саша подмигнул ей, сказал, чтобы рассмешить:

— Интересно, сколько он так сможет вас продержать? Всю жизнь — сможет?

Цель была достигнута: невеста рассмеялась.

— Ой, что вы!

И тут-то Саша ее и снял, сам себя похвалив:

— Класс!

Он спрыгнул на землю, перевел дух, работа была сделана.

— Да, классно сработано, — весело-насмешливо сказала ему выступившая навстречу девушка, стройненькая, миленькая, ее стоило запечатлеть, благо — глянул — пленка еще не кончилась.

— Вы подруга невесты? — деловито спросил Саша и щелкнул затвором. — Помахайте рукой. Хорошо бы платочек к глазам. Прощай, Катя, подружка дорогая! — Он снова защелкал затвором.

— Кстати, Катя — это я, — рассмеялась девушка. — А невесту зовут Ольгой.

— Катя! Мое любимое имя! Будем знакомы. Александр Трофимов. Вы с нами едете?

— Нет. Мне эта свадьба не по сердцу. Пришла ради Оли.

— Придется поехать. — И Саша взял девушку под руку. — Снимать, так уж снимать всю церемонию. Введете меня в курс, кто есть кто. — Он подвел упирающуюся Катю к своим «Жигулям». — Да не ради меня! Ради Оли! Альбом о свадьбе — это же память сердца! Правду говорю?

— Память сердца… — Она повнимательнее поглядела на него. У нее были взыскующие глаза, правдивые. Цвета какого? Цвет в них был живой, зоркий, насмешливый, пытливый, вот именно что взыскующий. Но разве это все — цвет? Разумеется, все это и есть цвет, каким живут глаза. Впрочем, можно было их и серыми еще назвать, серыми в синеву. И даже просто серыми. Их цвет был в движении, глаза у Кати раздумывали. Сейчас о нем, о Саше. Что за человек? Пригож, наряден, современен, — а еще что? Самонадеян, — а еще что? Бесцеремонен даже, ну, а за этим что?

И он смотрел на нее, рассматривал, в эти серые в синеву заглядывая глаза, посерьезнев вдруг от их правдивого света.

Так и стояли, всматриваясь друг в друга, пытаясь что-то понять друг в друге, запоминая что-то, решая что-то. Ведь всякая встреча, когда ты молод, и промельком может стать, а может стать и судьбой.

На Кате было совсем простенькое платье, но сшито оно было со вкусом и ловко сидело. Возможно, сама и шила? У нее были ключицы еще как у девочки. На тонкой девичьей шее тоненькая поблескивала цепочка — вот и все украшения. Трудно, бедно живется? Глаза ее об этом не говорили, они светились уверенным, сильным светом. Но смущали морщинки у глаз, нежданно взрослые. Нелегкое было детство? Да и сейчас нелегко?

— Что-нибудь поняли про меня? — спросила Катя.

— Теряюсь в догадках. А вы про меня?

— И я в догадках.

— Тогда поехали? В пути обо всем и догадаемся. — Саша отомкнул машину, небрежно швырнул на заднее сиденье всю свою блистательную аппаратуру, церемонно затем склонившись перед Катей. — Прошу, сударыня.

Все его небрежные и церемонные жесты, весь этот понахватанный из кинобоевиков лоск только позабавили Катю, насмешкой высветлив в синеву — сейчас в голубизну — ее глаза. Но вот что было дорого в парне, что придерживало Катю возле него, — могла бы ведь повернуться и отойти, — так это его от души улыбка, этот его дар веселья, наивная, святая его вера, что все человечество просто не может не протягивать ему открытые ладони.

— Прошу вас! Молю! — склонился Саша в пояс.

Катя уступила, позволила ему подсадить себя в машину.

— Только на минуточку, — сказала она. — Мне там делать нечего.

— Ради Оли… — Саша уже был за рулем, включил мотор.

Но тут на пути у машины возник кадыкастый высокий старик в черном, жарком пиджаке и при бабочке. В руках у него был фотоаппарат, старый, порыжелый и тоже, кажется, кадыкастый. Этот аппарат нацелился желтым оком на Сашу.

— Нет, нет — отмахнулся Саша. — Банщик банщика не моет.

— А мы и не собираемся вас фотографировать, молодой человек, — с достоинством произнес старик и прикрыл ладонью желтый зрак аппарата, будто спасая его от сглаза. — Мы — протестуем! Вот, перед лицом девицы, у которой такие правдивые глаза… — Он вдруг сгорбился, стал несчастным. — Молодой человек, это мое место!

— Этот Дворец ваш?

— Этот Дворец бракосочетаний не мой. Но здесь моя рабочая точка.

— Вот что, уважаемый, мы с вами не на мосту Ватерлоо. — Саша тихонечко пустил машину.

— Какой мост?! — засеменил рядом старик, взмокший и несчастный. — Какой еще Ватер и Лоо?!..

— Мост в Лондоне. Во времена Диккенса нищие там делили места. Но эти кошмарные времена позади, высокочтимый лорд. Впрочем, вот моя визитная карточка. — И Саша и вправду сунул оторопевшему старику твердый прямоугольничек визитной карточки. — Жду вас от и до…

Машина самокатом набирала скорость, и уже нельзя было ей медлить в общем потоке. Саша махнул рукой старику, рывком посылая «Жигули» вдогон за свадебным кортежем.

А старик, задохнувшись от пробежки, привалился к столбу, чтобы перевести дух и прочесть, что там, на этой карточке. Дрожащими руками он нацепил очки и зашевелил обиженно трясущимися губами, читая самому себе вслух: «А. А. Трофимов. Лауреат фотоконкурсов. Художественное ателье…»

— Но позвольте! — вскинул старик руки с такой яростью, что его желтоглазый аппарат взметнулся птицей. — Это же совсем другой человек! Обман! Мистификация! — Старик погнался было за красным автомобильчиком.

Где там! Автомобильчик уже сворачивал за угол.

Повернувшись, Катя рассматривала мужественный Сашин профиль. Ах как он сейчас себе нравился! И пошутил лихо, и вот машину вел лихо. Ничего тут не было удивительного, что эта правдоглазая девица загляделась на него. И вдруг он услышал:

— А вы жестокий.

— Но времена Диккенса действительно прошли.

— И бесцеремонный.

— Зато современный.

— Да как вам сказать…

Спор затевался, а ему машину вести, да не где-нибудь, а по Садовому кольцу. Грузовики так и норовили затереть его, со всех сторон наплывая льдинами. И рядом вот, на сидении, оказалась льдинка. Смотрит на него холодными глазищами и осуждает.

— Замерзаю! — сказал Саша. — Сколько же в вас холода! Путь далек, милая моралисточка? Я ведь в вашу свадьбу случайно угодил. Уломали какие-то два типа. Один Бобчинский, а другой Добчинский. Знаете таких?

— Кажется, это дружки жениха. — Катя чуть смягчилась. — Верно, совсем как Добчинский и Бобчинский. Ну, а как вам жених? Возникла какая-нибудь литературная ассоциация?

— Надо подумать. Тут движение очень большое, не до ассоциаций. Впрочем, этот ваш жених — не загадка. Грузовик он.

— Как?

— Ну, грузовик, восьмитонка. Вон, глядите, прет без оглядки. Ему что, ему вмятины не страшны. Ему смех, а мне слезы.

— И ей слезы…

— Кому? Ольге?

— Боюсь, что да.

— Так зачем замуж выходила? По расчету, что ли?

— По расчету — это как?

— Будто не знаете?

— Не хочу знать! Даже говорить об этом не хочу!

Саша скосил на Катю глаза.

— Вам идет, когда вы сердитесь. На цветную бы вас сейчас пленочку. Вообще людей надо снимать в момент душевного порыва. Вы согласны со мной?

— Смотря что считать душевным порывом. Когда я злюсь, у меня душа спит. Тут что-то другое начинает разговаривать. Вы согласны со мной?