Лазарь Карелин – Стажер (страница 15)

— Полностью. Смотри-ка, вот и опять вы годитесь для цветной пленочки. Сердитая годитесь и веселая годитесь. Знаете, как это называется?

— Ну?

— Фотогеничностью. Я угадываю в вас фотогеничную натуру. Обещаете мне попозировать? Глядишь, попадете на выставку.

— А вы кто? Вы из газеты?

— Нет, я работаю от фирмы, которая занимается портретной фотографией. Именуюсь фотографом по вызовам. Вся Москва — мое рабочее место. Звучит? К примеру, сегодня мне надо попасть на золотую свадьбу. А потом на банкет по случаю рождения нового доктора наук. Младенцев положено снимать, не так ли? Знаете, голеньких, попкой вверх? Конечно, своего доктора я таким образом не сниму, но покровы кой-какие сдерну. Он заважничает, а я его щелк. Он расхвастается, а я его щелк. Угадываете, в чем суть моей профессии?

— В чем? Нет, я еще не угадала.

— А в том, чтобы создавать галерею образов, чтобы показать человека, каков он есть.

— Да, это дело серьезное.

— Еще бы! Иной думает, что я ему польстил, а я его высмеял.

— Зачем?

— Не будь смешон.

— Это машина от фирмы или ваша?

— От фирмы по имени Трофимовы. Отцов мотоцикл загнал, дядя добавил. Сочтемся. В моем деле без колес — никак.

— Ваше дело под вывеской или вы частник, стрелок, так сказать?

— О, да вы понимаете что к чему! Под вывеской, а как же. Нынче иначе нельзя. Вот, извольте. — И Саша выхватил из кармана и вручил Кате визитную карточку. — Между прочим, тот телефон, что от руки, домашний. По вечерам я бываю доступен. Еще далеко?

— К счастью, нет. — Она отвернулась от него, замкнулась. Ну что за парень? Болтлив, хвастлив, самонадеян, бесцеремонен. А разрядился-то как. О, она знает таких! Уже нагляделась, успела. И они, такие, ей просто ненавистны. Но у них, впрочем, не встретишь такой славной улыбки, как у этого. Ну что за парень?!

Их машина замыкала свадебный кортеж, мчавшийся сейчас по Садовому кольцу, следом за странно разукрашенной черной машиной. Чего только не навесили на строгий, могучий автомобиль. Какие-то разноцветные ленты, воздушные шары и пупс на радиаторе — вот с чем приходилось мириться этой отданной под свадьбы «Чайке». Шары беспомощно рвались в небо, ленты пузато трепыхались, пупс, казалось, вот-вот разревется от страха. Зачем все это? Для счастья? Эта мишура безвкусная — это символ счастья? Иногда Кате удавалось разглядеть, пробравшись через множество стекол, белое платье невесты. Лица Ольги Катя не видела, но как бы и видела. Лицо у Ольги было присмиревшим. Не испуганным, не печальным, а присмиревшим, — в нем уже начинала жить, осваиваться начинала покорность. Нет ничего хуже, чем покорность! Уж лучше боль, горе, страх, но только не покорность, в которой нет жизни. Катя знала: в покорности нет жизни. Она понагляделась на эти покорные лица своих больных. Боль — человек борется, страх — человек борется. Но вот покорился — и можно уже и пульс не щупать…

Трепыхались ленты, бились о борта шары, мерз голый пупс на радиаторе — и все это для того, чтобы юная женщина в белом платье и в белой вуали чувствовала себя счастливой. А у нее было покорившееся лицо.

— Что делать?! Что делать?! — вслух вырвалось у Кати.

Саше некогда было ее разглядывать, и он фатовато спросил:

— Нам с вами? Что ж, давайте обсудим. — Тут он глянул на нее и понял, что заговорил постыдно невпопад. И смолк.

У Самотеки «Чайка» свернула в сторону площади Коммуны.

— Смотри-ка, в родные места подаемся, — сказал Саша, надеясь, что теперь-то сумеет быть на высоте. — Знаете улицу Образцова, бывшую Бахметьевскую? Так вот я там в переулочке одном родился, да и ныне живу. Хотел было даже железнодорожником стать, поскольку Институт инженеров железнодорожного транспорта совсем под боком. Мальчишкой я в саду этого института целыми днями пропадал. И в клубе институтском все картины пересмотрел. Даже за «Локомотив» болеть начал. Словом, чуть было не угодил под поезд, не пошел учиться на станционного смотрителя. Глупо, правда? А жил бы рядом с медицинским — так и в медики? А с поварскими курсами — так и в повара? Ведь глупо же, а?

Глядя прямо перед собой, Катя хранила молчание.

— Впрочем, если честно, в фотографы я потому и пошел, что дядя у меня знаменитый фотомастер. Но это я временно, пока не огляжусь. А огляжусь!.. Кстати, посмотрите налево, посмотрите направо! — Саша заговорил, подражая гиду. — Въезжаем на площадь Коммуны! Некогда называлась Екатерининской! Во славу императрицы Екатерины Второй. О, так ведь это же тезка ваша! Итак, мы въехали на Катину площадь! Рады?

Катя продолжала хранить молчание. Там, впереди, нет-нет да и мелькало белое платье Ольги. О чем она сейчас думает? Какой сейчас разговор у них там? Может быть, и ее сосед тоже болтает какую-нибудь чепуху, так просто, чтобы не молчать? Нет, там иной разговор.

Там и молчание иное. Там муж и жена едут. Этот человек в черном пиджаке, он теперь муж Ольгин, и он может наклониться к ней, ткнуть ее своим железным подбородком, поцеловать своими всегда влажно-красными губами. И Оля не вправе оттолкнуть его. Кате холодно стало, она съежилась, обхватив руками плечи.

— Дать вам пиджак? — спросил Саша.

Катя не ответила, только отдернула от плеч руки.

«Чайка» и свадебный кортеж миновали Дом Советской Армии, театр и свернули к Марьиной роще.

— Так и есть, ко мне домой следуем! — веселился Саша. — Между прочим, известно вам, что в этом старинном и прекрасном доме был когда-то институт благородных девиц?

Катя не ответила.

— Вы не из благородных? Иные ведь любят вспоминать свое дворянское происхождение. Вот мы, Трофимовы, уже в шестом поколении москвичи. Это как, я дворянин или еще не натягиваю? Ну, не дворянин, так хоть потомственный почетный гражданин, а?

Катя продолжала молчать.

— Ох и трудно мне с вами будет! — вздохнул Саша.

Ну что за парень!

«Чайка» свернула в какой-то ветхий переулок, в который были врезаны белые высокие коробки новых домов. Возле одной из таких белесых коробок «Чайка» остановилась. И все машины кортежа сразу тут сгрудились на тесном пятачке перед домом, где молодых уже ждала порядочная толпа.

Ведь свадьба — всей улице развлечение, особенно такая, когда машин вон сколько, когда молодые подкатывают на «Чайке», разукрашенной, как сказочный слон в сказочной Индии.

— Приехали! — облегченно распрямилась Катя и, едва Саша притормозил, выскочила из машины.

— Катя, не покидайте меня! — взмолился Саша. Он чуть замешкался, извлекая свои аппараты, изготавливаясь, чтобы снимать, снимать, снимать.

Катя оглянулась, насмешливо сузив глаза:

— Да зачем я вам? Вы такой находчивый.

Саша залюбовался ею, тем, как она порывисто обернулась, тем, как глянула на него, — этой вот независимостью в каждом движении. Он вскинул аппарат, чтобы снять ее. Шагнул к ней. Ее строгие глаза приманивали, и приманивало, что она не кокетничает с ним, а действительно осуждает его, даже подсмеивается над ним.

— Не гневайтесь! — горячо заговорил он. — Ну как я без вас узнаю, кого тут как звать-величать? Катя, ведь я с карточек живу, с носа по полтинничку. А чтобы нос вышел — его надо снять, проявить, закрепить, отпечатать и даже отполировать. Я уж не говорю о ретуши. Негативной. И позитивной. Помогите трудящемуся человеку! Ведь нащелкаешь, а потом не возьмут. Пропал труд, пропали материалы. А что кусать? — Ему удалось почти вплотную подобраться к Кате и щелкнуть затвором, когда она совсем этого не ждала. — Ух, какой портретик будет! — возликовал Саша. — Хоть на всемирную выставку! «Девушка со строгими глазами»… или «Милая красавица России»…

— Ну и болтун же вы, — чуть смягчилась Катя. — Зря я на вас обиделась, вы просто еще мальчишка.

— Конечно! Не исчезайте! — Он кинулся общелкивать вышедших из «Чайки» молодых.

Откуда-то выкатились Бобчинский и Добчинский. Они увидели Сашу и покатились к нему.

— Снимаем? — спросил Бобчинский.

— Снимаем? — спросил Добчинский.

— Снимаем, снимаем, уважаемые Петры Ивановичи, — сказал Саша. — Кстати, а вас не запечатлеть? И, кстати, кто мне платить будет? — Он нацелился объективом на близнецов, но те отчего-то засмущались, одинаково прикрыв растопыренными ладонями лица.

— О плате не беспокойтесь, — сказал Добчинский, поглядывая на Сашу сквозь растопыренные пальцы. — Андрей у нас человек щедрый. Да уберите вы свой аппарат, ей-богу! Не люблю!

— Сказано, уберите! — подхватил Бобчинский, тоже поглядывая через растопыренные пальцы. — И я не люблю!

— Ладно, Петры Ивановичи, помилую вас. — Саша опустил аппарат. — Есть, есть такие, что не любят сниматься, предвидя возможные неприятности. Понимаю и сочувствую. — Он выхватил из кармана визитную карточку: — Вот мои данные. Явитесь через недельку за заказом. Кто возьмет? — Он поднял руку с карточкой, ожидая инициативы либо Бобчинского, либо Добчинского. Но и тут они оказались верны своим великим литературным прообразам: они разом вскинули пухленькие ручки, разом ухватились за карточку и так и застыли, готовые уступить друг другу пальму первенства, упорствуя в этой готовности.

Тут уж Саша не выдержал и мигом навел на них объектив.

— Ну, комики! — Он оглянулся, не видит ли этой сценки Катя. Она видела. Она стояла неподалеку и прыскала от смеха.

А жених и невеста уже вышли из машины, уже двинулись к подъезду дома. Медлить было нельзя, Саша кинулся в бой.