Лазарь Карелин – Риск (страница 60)

— Начали уже подставлять? — спросил Удальцов.

— Во всю! Плетут, мудрят. Кем-то же надо срочно пожертвовать. Кем же? А вот таким, отчасти все еще солдатом, отчасти все еще наивным, отчасти все еще сыном России. И даже рванувшимся к честности. Поступки стал совершать, мстя за друга. Ату его!

Машина свернула в переулочек, где стоял дом Дануты, а теперь и дом Удальцова. Притормозил Удальцов, остановил могучий «Додж» у приветливого крылечка.

— Прошу, отобедаем, — пригласил прокурора. — Анна Сергеевна будет вам рада. Вы же познакомились.

— Да, у ворот Ваганьковского кладбища, когда хоронили вашего друга. Отметил. Красавица. Нет, Вадим Иванович, нельзя мне у вас обедать. А вдруг мне велят что-то по вашим делам расследовать? Горькая у меня профессия, если честно-то. Недоверчивая. И себя все время надо оберегать. Те, кто плетут, умеют замарать.

— Где же вы остановитесь, себяоберегатель?

— Не себя, а нас с вами. В общаге какой-нибудь, в номерах на троих. Я же страховой агент. Из незадачливых, которые по бедным городкам России шастают. Какая тут страховка? Чего страховать-то? Жизнь? А цена ей какая? У вас ныне мужики мрут молодыми. Вот я и говорю… И еще. Упредите вашего помощника, что он в опасность себя сунул. Тут я понимаю что к чему.

— Согласен. Срочно отправлю его в Москву.

— А он не подчинится вам. Возможно, в первый раз в жизни. Он у вас в добровольном рабстве. Подражает вам во всем. До смешного. Но тут воспротивится. Судьба подхватила и несет.

— Что же делать? Влюбился, одурел. И у Клавдии этой глаза те самые, когда женщина на все пойдет ради любви. Свет такой в них.

— Русская, даром что зыряночка разрезом глаз. Такая, из глубин России, вполне может на все пойти. Любовь — сродни подвигу. Согласны со мной, Вадим Иванович?

— С прокурором не спорят. — Удальцов вышел из машины, подождал, когда выйдет прокурор, они обнялись. К ним подошли Симаков и Строганов.

— Картина Репина! — сказал Строганов. — В его стиле.

— Скорее, в стиле Сурикова, — сказал Серго Феодосьевич.

— Юра, посели Серго Феодосьевича так, чтобы поудобнее ему было рыбачить, — сказал Удальцов. — Но не у себя. Старший советник нас сторонится.

— Брезгует? — весело спросил Симаков.

— Отчасти.

— К себе приглашаю вас, Серго Феодосьевич, — сказал Строганов. — Холупа у меня, но обихоженная. Травками целебными надышетесь.

— Охотно принимаю ваше приглашение, Олег Олегович. — Серго Феодосьевич церемонно поклонился. — Заодно порасскажете мне о ваших владениях. Любопытно.

— Какие владения? Я — нищий. Бродяга.

— Наследственные. Особое самосознание. Вот, явились ведь в эти места, зажили тут. Зачем? Чтобы свое оттягать? Да кто вам даст? Давно новые владельцы объявились.

— И объявляются, — тихо обронил Строганов.

— Вот! Я так и понял! — Прокурор ухватился за оброненное словцо Строганова. — А вам, Строганову, должно оберегать. Назначение. Судьба.

— Вы понятливый, не отнять. Поехали?

— Покатили.

— Завтра навещу, — сказал Удальцов, глядя на усаживавшихся в машину мужчин. — Юра, ни на шаг от прокурора. Это — приказ!

Стронулся «Додж», покатил, попирая землю громадными колесами. И увозя — одного прокурора, одного наследника, одного влюбленного.

На крыльце — только вышла — Удальцова ждала Данута.

— А почему они не остались? Позвал бы на обед. Строганов сторонится меня. А как он к тебе? Он был близким другом Геннадия.

— Обвыкаемся. — Удальцов обнял Дануту, вспомнил, что она жена ему, эта прекрасная женщина — жена ему. Еще не привык.

Любовница, возлюбленная, она и еще кого-то может быть женщиной. Жена, тебя выбрала, дала слово, приняла решение на верность. Это особое владение женщиной. Да, владение. А мы все владельцы и владетельницы. Это в нас главное — владеть. И жена, владение из самых заветных. Ей можно, должно довериться, ее можно позвать в любой миг, а она не станет кружева плести. Ибо она во владении у этого, кто ее поманил. Особое чувство. Нарушаемое часто, но сперва, когда все в новости, жена из самых главных чудес на свете. Его женщина. «Моя женщина»!

Данута была сумрачна, хотя и старалась казаться веселой. Муж прикатил — радость. Сейчас сядут за стол, отобедать чтобы вместе. Или не радость?

Но наволоклись тучи, тревога вступила в дом.

— Что стряслось? — спросил Удальцов. — А я, знаешь, хариуса отличного подхватил.

— Не вижу улова.

— У Клавдии оставил. Прокурор тоже поймал сильного хариуса.

— Тоже там оставил? Сварили б ушицу, Клавдия — мастер по ухе.

— Ее муженек заявился прямо из глубин таежных. Все понял, как думаю.

— А что надо было ему понять?

— Да у Клавдии твоей и у моего Юрочки, представляешь, роман.

— О, это серьезно. И муж догадался?

— Я догадался. А муж, что ж, он пребывает пока в неведении. Пока. Ты права, у них это серьезно.

— Ты прав, ей сына нужно не от алкоголика. И чтобы от любимого.

— Таков заказ?

— Мы все такой заказ заказываем. Вот Нина моя…

— И я бы заказал…

— Пошли в дом, бабушка в тревоге. Даже Кмициц хвост распушил.

— Так что же стряслось? — Обнял жену, вошел в дом. В свой дом. Не думал о доме, но все время и подумывал, как тут все благоустроит, отремонтирует, вводя в современный стиль. Не такой, как у тех, по телевизору, которых кажет Зайцева. Не умеют и при деньгах, все фанерой укрывают, досками-плитками, ковриками и вазами. Он повидал, поколесил по миру. Он сумеет так дом поднять, что хоть кому показывай, У него и в Москве, на даче, было все на должном уровне. Но тот дом вспомнил да и вычеркнул из памяти. Здесь был его дом. В этом городке, притулившемся у трех рек. Здесь душа отогревалась. Вот здесь он идет, приобняв за плечи женщину, которая жена ему. И навстречу — дух жилой, кот вышел доверчиво.

Их встретила Ядвига Казимировна. Она в строгом платье была, будто гостей ждала каких-то официальных.

— Сразу сядете обедать? Тогда я переоденусь.

— Куда уж наряднее-то? — сказал Удальцов. Это была его теперь бабушка, не родная по крови, родная по любви его к жене. Сильная еще была женщина и даже пригожая. Такой можно гордиться. Он и погордился сам для себя. Повезло ему, не отнять, повезло.

— Я так разоделась для официального разговора, — сказала Ядвига Казимировна. — Только вы отбыли на рыбалку, как заявился аж сам управляющий у нас учрежденного банка. Данута, как назван банк?

— Тандем-банк.

— Не понять. Замысловато. Жулики явно. Вот и заявился главный управитель жульнического какого-то тандема. Это, кажется, на велосипедах так ездят, тандемом-то? Но он, управитель, подкатил на кроваво-красной машине. Блескучей. Видимо, дорогой.

— Новый «Форд», последняя модель, — сказала Данута. — Ее к нам на вертолете доставили. Будто с небес. Из туч.

— Богач, как же! И с порога начал мне внушать, что в нем есть частица поляка. Прознал, что я полячка, вот и он тоже поляк. А никакой, конечно, не поляк. И не русский. И не кавказец. И не еврей. Так, смесь с помесью, когда отец барабанщик, а мать маркитантка. Делец! Я ему с порога и отрубила: — Лесопильный завод продавать не собираемся. Аренду на лес передавать не помышляем. И вообще, акции недвижимы.

— А он что сказал? — спросил Удальцов, настораживаясь. Он себя обругал, что в подозрение вступает, как в дерьмо. Ничего не произошло еще, а он уже измарал подошвы. Подозрительность это в нем. Но жизнь такая у него была, военная такая выучка — не на полигоне, а в горячих местах земного шарика, в той же горячей-прегорячей Африке. Измарал подметки, озлился. — Кликнули б охрану, прогнали бы в три шеи!

— Так мы с Данутой и поступили, — сказала Ядвига Казимировна, браво распрямившись, припоминая. — И кликнула. И парни ваши живо его под руки подхватили, живо вывели к машине. Но… Но там у него свои парни оказались. Наших двое, а его целых четверо. Еще в одной машине прибыли. «Мадам, вы нарываетесь на крупные неприятности!» Бабушка глянула на Дануту:

— Его слова верно передаю?

— Его.

— Тогда я издали, из дома, задала ему ключевой вопрос: «Выжить нас собираетесь с родной земли?» А он издали, а его под руки держали ваши парни, мне крикнул, что ему плевать, где я стану жить, что ему моя аренда на лес нужна, и все.

— Тогда я вступила в разговор, — сказала Данута. — «А зачем вам наш лес? Золото там нащупали?». «Не исключено!» — Это он крикнул. — «Уберите ваших парней!» — крикнул. — «Что это за дикость такая?! Медвежий угол!» А я гляжу, твои, Вадим, мальчики уже за автоматы взялись. И как-то так взялись, что могли и стрельбу начать. А его парни, алкаши наши, хоть и четверо их, хоть и при оружии тоже, а они свяли мигом. Все это было сразу ясно для глаз. И моих и этого, банкира новоявленного. Струхнул он, думаю. Крикнул, нырнув в машину, что свяжется с тобой. «Ваш муж — человек дела, он поймет! Вопрос в цене!» — его слова. — И укатил. Но, Вадим, мы наш лес с озером не отдадим ни за какую цену.

— Прознать бы, зачем ему этот лес и это озеро, — сказал Удальцов. Гадко у него было на душе, будто и впрямь измарал подошвы. — Наверное, все же золото тут замешано, укрылось где-то в вашем лесу, по берегам того озера. А эти разнюхали.

— Там нет золота. Геннадий исходил лес, озерные берега изрыл. У нас везде золото, но бедное, не имеющее промышленного значения. К нам и драгу не доставить.

— На том стоим! — возвысила голос Ядвига Казимировна. — Город золотоискателей — гиблое место. Обедать, обедать, господа? А здорово я его погнала!