Лазарь Карелин – Риск (страница 62)

— Угадали! — пристально глянул Строганов. — Здесь штаб стоял у белых, штаб стоял у красных. Расстреливали белые, расстреливали красные. Сберегли это место, как думаю, чтобы не забыли люди о своих безумных делах. Или просто тронуть побоялись…

— А вы зачем сюда? — спросил прокурор. — Дом свободный? Мало ли домов свободных в городе.

— Этот домик когда-то один из моих предков срубил. Для себя и молодой жены своей. Сам срубил, собственными руками. Заведено так было, чтобы молодые жили на отшибе. Мне про это дед рассказывал, ему и еще кто-то, а тому и еще кто-то. Вот я и поселился в уцелелом родовом гнезде.

— Цепляетесь? — спросил прокурор. — Что ж, понять можно.

— Вы понятливый.

— Но когда что-то поймешь, оказывается, и дальше надо понимать, а потом и еще дальше. Как по тропе этой, с кочки на кочку перескакивая, чтобы продвинуться вперед.

— Верное умозаключение. Вы и следователь потому, что все пытаетесь дознаться. Думаю, это свойство ума. Не профессия, а ум такой.

— Возможно. Но и профессия.

— Мужики, что это вы в философию ударились? — спросил Симаков. — Сейчас доберемся, печку растопим, на стол соберем. Есть у вас что пошамать, Олег Олегович?

— Найдется.

— А выпить?

— Я не пью. Но, найдется.

— И я не пью. В одиночку станете пить, Юра.

— В одиночку не пью.

— А вам, так думаю, и не нужно. Вы и без того пьяный. Счастьем. Есть такой напиточек. Я углядел, это не мимолетный фактик у вас с той зыряночкой.

— Она — русская.

— Местная. В предках у нее казаки с Дона, которые сюда конвоировали всяких-разных княжеских и царских родичей. Доставляя сюда, чтобы тут и померли. И стерегли годы. Женились-обзаводились. Это по линии отцов. А по линии матерей, так на ком же было жениться казаку с Дона, как не на зыряночке узкоглазенькой? Вот и… Если такая донская зырянка полюбит, то уж до конца дней своих. Но у нее муж, Юрий. В сложное вступили.

— Она еще до меня его турнула, — сказал Симаков. — Ей сын нужен. От такого, что ли?

— Местная проблема. А вот любовь — это уже не местная, а всечеловеческая проблема. Вы, Юрий, Ромео сейчас. Истинный! Впрочем, сюжет не тот. У вас собственный сюжет будет. Любовь сама себя пишет.

«Додж», как бы рассердившись, рванул и покатил побыстрей, вскакивая в тесноту стволов. Не осерчала машина, а обрадовалась, что земля стала твердой для колес. Среди сильных стволов вытвердилась земля. Путь был краток. Вот и дом стеной возник, крыльцо лишь открыл — сбежали ступеньки к дороге. Крыши видно не было.

Небо скупо просвечивало в густых кронах. И первая звездочка к ночи вызвездилась в небесах. Понизу еще был день.

— Приехали, — сказал Строганов. — Прошу.

— Какой воздух тут у вас прельстительный! — сказал прокурор, выбираясь из «Доджа». — Жить бы да жить, дышать бы да дышать. — Он пошел к дому, вступил на ступени. — Говорите, сам Строганов срубил? Один из?..

— Один из… — Олег Олегович отпер дверь, засов тяжелый отвел, дверь с трудом потянул, была закована в железо. Рукой повел широко, призывая гостей взойти в его дом.

Первым вошел, щелкнул выключателем, озаряя комнату с укрытыми ставнями окнами. Три окна. Просторная комната. Залами в старину такие комнаты в доме звались. Не в хоромах, где залы, а в избах, в срубах таких, где зал — место для семьи, для гостей, для застолья вдруг. Тут обязательно была русская печь. Она сразу и открылась. Стояла весомо, отняв у зала немалое пространство, но и подарив себя, свою укромность, теплый лаз поверху.

Много икон было. Не броских, тусклого света, без окладов. Доски. Но с ликами. Глаза светились с икон.

Много было разных трав, висели пучками вдоль стен. Едва открылись глазам, себя открыли своим духом. Здесь остро пахло лекарственным, звериным даже. Лес не лес, а из леса дух.

И стоял, невозможный тут, новенький, белостенный холодильник.

— А телевизора вот нет! — радостно объявил прокурор. — Передохну хоть. Чудо как мне по сердцу ваш, Олег Олегович, родовой угол!

— Без телевизора и я обойдусь, — сказал Симаков. — Впрочем, если понадобится, у меня в машине есть ящичек. Маленький, но болтливый. — Симаков прошелся по комнате, бесцеремонно заглянул за печь, на ступеньку встал, заглянул в укромность печи. Пошел вдоль стен, вглядываясь в глаза на тусклых досках. Глаза его светом одаривали. — А что, и стану тут жить, — сказал Симаков. Сам себе сказал, вслух подумалось. — А что, куплю подобный домик и заживу. Но только без этой печи-танка. Теснит все же. Дорого за дом отдали? — Симаков обернулся к Строганову? — Тут у вас и участочек наверняка приличных размеров, верно?

— Верно. Даже колодец есть. Под пашню гектар с гаком.

— Сколько заплатили? Кто до вас владельцем был сих мест заветных?

— А мэр этот, которого посадили за связь с Октаем. Жулик был бессовестный. Жить здесь побаивался. Наскоками бывал, когда загулы случались с компаньонами. Валька Долгих тут погуливал иногда. Не для жизни, а для гульбы определили дом. — Строганов, рассказывая, стал добывать из холодильника еду. Холодильник был нынешней поры, а в недрах его засветившихся хранилась еда из былого. На дубовом блюде копченые рыбины улеглись. Строганов блюдо это поставил на стол. — Язи, — сказал. — Есть ли вкуснее что на свете? — Еще одно блюдо дубовое, им выставленное, красно-темным на срезе бахвалилось окороком. — Кабан прикопченый, — сказал Строганов. — С чесноком прикоптил. С корешками. А грибы у меня с прошлого года, в маринаде. Еще нет у нас новых грибов, тайга поздно родит.

— Такая еда и чтобы без водочки? — развел руки Симаков. — Нет уж, а вот возьмем да и выпьем. Олег Олегович, доставайте бутылку!

— Бутылок не держу. Штоф вот, извольте. Настойка, если уж повелели. Хоть не во вред.

Строганов вынул из холодильника старой выдувки штоф, неуклюжий на вид сосуд, но устойчивый, сразу хозяином встал посреди стола. И рюмки-увальни встали мигом вокруг штофа, солдатами при воеводе.

— Прошу к столу, господа!

— Глотну, отведаю, — сказал Серго Феодосьевич. — Грех в этом строгановском гнезде не испить и не отведать. — Он подсел к столу, сам и стал разливать настойку, уверенно справлялся.

— Когда-то не чуждались застольем? — спросил Строганов.

— Когда-то, в былые времена, — кивнул прокурор. — В те самые, которые обозвали ныне застойными. А я, скажу прямо, тогда не так страшился жизнь проживать, как нынче вот. Сейчас, если с кем выпил, ты уже и повязан. Уже и в доле. Уже и в сраме. Я, учуяв ситуацию, запретил себе пить. С вами можно. Глотнули? — Оживился прокурор, будто помолодел. Или, если вернее сказать, разжался. — За этот дом, загадочный по судьбе! Трагический по судьбе! Честь имею! Поехали?

Стоя выпили. Сели, снова налиты были рюмки-увальни, их уже сам хозяин наполнил, снова поднялись, чтобы выпить под тост, подходящий настроению, вдруг возникшему у этих мужчин в этих стенах, с иконами, с пучками трав, с таежным духом, потеснившим обыкновенный воздух.

А воздух и еда тут были необыкновенные, из былого, из настоя крепкой поры.

— Сколько вы этому жулику-мэру заплатили за свой дом? — спросил Симаков. Важно было ему знать, приспичило, приценялся, распознавая, а сколько в Трехреченске берут за дома.

— При ваших-то деньгах, Юра, это не проблема, — сказал прокурор. — А вот откуда деньги на дом взялись у бедного краеведа, вот это вопрос.

— Так я же Строганов, — усмехнулся как-то кривовато Строганов. — Миллионщик. Граф. Мой предок, граф Александр Сергеевич, был президентом Академии художеств, членом Государственного совета.

— В восемнадцатом столетии? — спросил Серго Феодосьевич.

— И в девятнадцатое перемахнул.

— Давненько все же. А ныне?

— Давайте выпьем сперва. — Строганов первый припал к рюмке, одним глотком осушил. Последил, как выпили его гости. Потом надолго смолк, задумался. Гости его тоже помалкивали.

— Что ж, поведаю, — сказал Строганов. — Вам поведаю. Алмазом расплатился. От прадеда уцелел камушек. Уж и не вспомнить, от кого. Голодал, но не спустил. А тут — отдал. Если огранить его умело, потянул бы каратов на шесть с чем-то там. Это в цене камушек, в цене.

— Если на доллары, сколько? — спросил Симаков.

— У алмазов текучая цена. Как когда, как для кого. Тут все от случая.

— И на сколько потянул ваш случай? — спросил прокурор. Вяло поинтересовался, занявшись едой. От окорока увлеченно отрезал кусок.

— Переплатил, как думаю. Но алмаз не разрубить. Отдал мэру, как наши предки Ермаку отдавали. Но тогда горстями. Все перстни у Ермака были унизаны строгановскими алмазами.

— А жулику-мэру достался всего один, из уцелевших? — спросил прокурор, прожевывая кабана.

— Из уцелевших, — кивнул Строганов, снова себе налив. — А вам, Серго Феодосьевич, налить?

— Рискну. — Прокурор подставил рюмку.

— И мне для ясности, — сказал Симаков. — Ничего, наскребу. А сколько все же ваш-то стоил, на сколько потянул?

— Говорю, плавает цена. Ведь это всего лишь блескучий камушек, для спеси всего лишь. И для красы, разумеется. И еще как знак богатства, власти. Думаю, если б знающему показал, при деньгах был бы.

— Когда-то вел дела, связанные с торговлей незаконной бриллиантами, — сказал прокурор. — Вникал по необходимости, что почем. Ваш камушек, единственно уцелевший, Олег Олегович, так думаю, мог бы потянуть тысяч на восемь долларов. Это если дешево отдать.