Лазарь Карелин – Риск (страница 64)

…Удальцов вел «Додж», гнал его, поглядывая на руку Клавдии, которая пальцем указывала дорогу, подавшись вперед. Пальцем тыкала — туда, сюда, вот тут повернуть, вот здесь. Она дорогу знала, это ее была земля, ею исхоженные тропы, когда собирала по осени морошку, голубицу, клюкву, костянику, корешки заветные выдергивала из коричневой болотной земли.

…А в доме Строганова от очередей автоматных, веерного вслепую обстрела уже все в крошево пошло. Доставали пули до всего: до стен, до икон, до стола, решетя столешню, смели все со стола, в погибель обращая.

Трое, приникнув к полу у стены, не могли головы поднять. Яростная шла стрельба. Так стреляют трусливые. У них много стволов, у них много рожков автоматных. Они в силе бандитской так палить. Но они трусы, ярость эта их — трусость, страх, злоба.

Эту пальбу еще издали услышал Удальцов.

— Много их! Но паникуют? — Он слушал звук боя, вникал в звук, гнал машину, вслушиваясь. Он не в отчаяние впадал, вслушиваясь, а в надежду. Сказал Клаве, замертвело вбиравшую в себя пальбу: — Дурье атакует. А там Симаков, он знает дело. Да не помирай ты до срока!

— Убьют Юру, — шепнула Клавдия. — Чует мое сердце. — Она рукой поискала свое сердце, не нашла. — Скорей! Скорей!

Но Удальцов рывком остановил «Додж».

— Мы их слышим, они нас еще нет. Пошли, ребятки!

Вломились в дом нападавшие. Под прикрытием своей яростной пальбы подобрались к двери, вышибли ее бревном. Дверь, повиснув на петле, распахнулась. Звезда в небе заглянула через дверь. К ночи уже вытемнилось небо. Звезда в небе, одна-единственная, свидетельницей заглянула в дверь. Там, на небесах, в толк все никак не могли взять, а что это творится на земле. Наверняка там, на небесах, в недоумении пребывали. Может, и еще на какой звезде люди обосновались? И что же, и они себе подобных изничтожают? Безумие! А где Господь?

Стихло все за дверью и в доме. Подкрадывались к двери тенями нападающие. Снова подал голос вожак:

— Олег Олегович, не валяй дурака! В последний раз предлагаю решить все миром! Гони бумаги, гони карту и все, мы вас не тронем! Слово даю!

— Узнал твой голос, — сказал Симаков. — Это я тебя утром с лестницы спустил в конторе, так? Пижон вшивый в клеточку. Покажись, покажись…

— Да, и я узнал, — сказал Строганов. — Станислав Шведов, местный адвокат.

— Да, местный. В один детский садик ходил с твоим дружком Геннадием. Местный, именно! А ты тут пришлый, ты сюда к нам не зван.

— Как поглядеть.

— А что глядеть? Выдумал биографию. Раздобыл где-то карту старинную и прибыл в нашей тайге пошуровать. Алмазы, да?! Хапнуть захотел сразу мешок алмазов? Где они, где затаились?! Гони карту.

— А ты высунь нос-то, — сказал Симаков, — только кончик высунь, пиджак в клеточку.

Тишина натянулась. Что-то надо было делать нападавшим. Но там, в их стае, трусили, ждали сигнала, ждали, чтобы кто-то начал. Нашелся такой. У него и повод был человеческий, из темного смысла, но человеческий.

— Пошто мою Клавку залапил? — спросил голос в хрипоту. Проматерился потом, себя в рывок готовя, рванул, сразу открыв яростную из автомата пальбу. Но — рванул, проник, стал в доме вдоль стены у окна пулями пронизывать пространство. Здесь только и могли трое себя укрыть.

Симаков вскочил, на него вышли. Он, а вот и он вышел. Вскинул руку с пистолетом, во мраке чуть различая стрелявшего. В него, в него! И он выстрелил на звук автоматной очереди, целясь на звук. В него стреляли, он стрелял. Недолог был этот смертельный перестрел. Близкого боя бой. В упор почти. Смолк, закашлялся и смолк автомат. Упал стрелявший. Но и Симаков стал валиться. Достали его пули.

Снова тишина. Не поднялись нападавшие, не рванулись. Упал тот, кто рванулся в дом. Вот ведь, упал. Расхотелось кидаться на смерть. У того, кинувшегося, повод был. А им-то, принанятым, что за резон? Пусть вожак кидается. Вожак тоже был не из вожаков, чтобы на пули лезть. Тишина воцарилась, но на краткий миг. Уже свершилось убийство, уже пошел иной отсчет времени, когда Смерть появилась.

Земля тут причавкивала под ногами. Как где-то в Замбии, в Танзании, в Конго, — из тех мест воспоминание пришло под это причавкивание земли. Там, где-то там, тоже земля причавкивала в бою. Везде сохлой была, но иногда причавкивала, в местах, где протекала речка. Что за места? Когда было? А это было там, в горячих точках, в чужедальщине. Здесь-то почему, на родной земле почему? Или тоже горячие точки открылись? Именно так! Горячие точки на родной земле возникли! И он, подполковник «Альфы», крался сейчас по одной из горячих точек на земле родной, и земля под его ногами причавкивала.

Парни, «альфовцы», тенями поспешали за подполковником. Никак не хотела отстать и Клавдия, женщина в растерзанной одежде, совершенно не ведавшая страха. Она была у себя. Она не могла в настоящий страх вникнуть. Ее другое страшило, мукой в ней засело, чуяла, что Юру вот-вот убить могут. Или уже? Чуяла, утратив звук своего колотящегося сердца.

А там, в доме Строганова, вход в который был открыт — повисла на одной петле выбитая дверь, — там для нового броска вовнутрь все короче становилось пространство нерешительности — трусости, отчаяния. Так все это там натянулось, что уже в неминуемость вступало. Вступило! Кинулись скопом атакующие в пролет двери. Яростно стреляя, без прицела, отгораживаясь стрельбой, в ужасе пребывая. Не бойцы, нет, а убийцы. У них на все был всего один миг.

И почти залпом, бесприцельно, ударили два ружья. Четыре выстрела.

И тут возник Удальцов. Он не в панике пребывал. Он стрелял прицельно. В сумерках с неба светилась разгромленная комната Строганова. Все же видно было, в кого стрелять, в сумерках неба обозначались тени людей. Удальцов стоял у порога и стрелял, по теням целясь. Его парни, встав за спиной у него, тоже краткими очередями били. Не паниковали. Профессия была от тех самых горячих точек, где они служили каким-то интересам государства — СССР, России, при Горбачеве, при Ельцине…

Но они припоздали. На сколько? На минуту, на десяток секунд? Может, всего только на секунду, но и ее не вернуть.

Припоздали. Слишком долго бежала через лес Клавдия. Секунд всего на пять бы раньше появился бы Удальцов. Может, упредил бы. Тут не бой шел. Не кино, не боевик раскручивался, когда положительные герои все могут победно. И всегда поспевают. Тут неумельцы убивали, неумельцы и отбивались. Один Симаков был здесь умельцем. Он и покарал того, кто выстрелил в него почти в упор. Тот попал — и он попал. Вот и весь итог этого боя, если это был бой. Итог до появления Удальцова и его парней.

Припоздавшие все же внесли свою лепту, установили справедливость.

Удальцов, стреляя из пистолета, вбежал в комнату, в сумерках с небес углядывая, кому надо отпор дать, кого остановить в миг последний, перед выстрелом. Этого вот, в клетчатом пиджаке, в нелепом, ярком даже в темноте галстуке, этого, взбесившегося от страха и злобы, стрелявшего из автомата без цели, как стреляют свихнувшиеся. Удальцов знал таких, знал, что этот пижон сейчас кого угодно порешит, сослепу от ужаса и сослепу от злобы. Его надо было остановить, убрать. Удальцов в него и выстрелил, чтобы остановить, чтобы умолк его автомат, взбесившийся у взбесившегося. Попал. Тенью начал падать убийца в клетчатом пиджаке. Вскинул клетчатые руки, закричал, упал, смолк. И выстрелы смолкли. Вступила в разгромленный дом тишина.

Но Клавдия расслышала стон, едва в звуке еще. Кинулась на этот стон, к стене, припала к лежащему там человеку, закричала, убиваясь:

— Проснись! Проснись! — Смолкла, поняв, что не разбудит. Шепнула, убиваясь: — Рожу тебе очкастенького… — Поднялась, отошла. Пошатывало ее. — Убили моего Юру, — сказала Удальцову. — Опоздали мы.

И еще кто-то слабо простонал, завозился у стены. На этот стон кинулся Удальцов.

— Свет дайте! — крикнул.

Из люстры над столом, чудом не срубленной пулями, заструился свет. Тусклый, подмигивающий. Всего одна лампочка уцелела, еще не веря, что может светить. Но ее света хватило, чтобы разглядеть, кто стонал. Это был Строганов. Тот самый человек, которого непременно следовало взять живым. Он нужен был клетчатому живым, но клетчатый его-то и изрешетил автоматной очередью, не умея брать людей в бою живыми, не умея и в бою быть, не умея ничего. Но вот, подавай ему какие-то бумаги, — ему и тем, кто его послал, — подавай им заветную карту. А как взять? Проще простого: напасть, отнять! Но клетчатый не умел ни напасть, ни отнять. Ему дали заказ, дали яростный автомат, вот он и стал действовать, но неумело, трусливо. Трусливый злодей. Трусливый киллер. Он все не так спроворил. Теперь он мертвым валялся на полу. Яркий его галстук, пляжный, с морским заливом, тонул в луже крови.

Строганов еще был жив. Приподнялся даже, радуясь Удальцову. И сразу заспешил, понимая, что силы уходят. Он зашептал через силу:

— Бумаги, карта в тайнике, в стальном ящике… Спущен на дно колодца… Озеро в тайге… — И он еще успел загадочное слово прошептать, из неведомых, не частых в обороте слов, почти загадочное: — Кимберлитовая… — Откинулся. Умер.

Удальцов припал к нему, вслушиваясь. Понял, ушел человек. Все. — Все! — сказал громко.

А рядом пошевелился Серго Феодосьевич.