Лазарь Карелин – Риск (страница 65)
— Живы!? — перекинулся к нему Удальцов. — Целы?!
— Не очень цел, но, кажется, жив… — Трудно давались слова прокурору. Жалким он был у стены, распростертый, поубавившийся. Все пытался встать.
— Руку дайте, — попросил.
— Лежите! — приказал Удальцов. — Сейчас прибудет медицина. Где у вас саднит?
— В душе, — попытался, что ли, пошутить прокурор. — Нет, а мне умирать рано. Тут как раз прокурор нужен… — Смолк, обессилев.
Удальцов решился наконец склониться над своим другом. Знал, убит он. Оповестила Клавдия. Вон она, бредет от дома, себя потеряв. Бредет куда-то, в гущу стволов забрела. Ее безутешность была безнадежной. Муж оказался убийцей, любимый был убит. Совпала вот с вековыми деревьями. Там, среди стволов вековых, и изревется женщина.
Удальцов склонился над другом. Что сказать? Ничего невозможно вместить в слова. Еще живое лицо было у Юры Симакова. Очки валялись рядом. Удальцов поднял очки, насунул на лицо друга, так ему легче было узнать своего Юру, на миг удержать в живых. Но не отворились глаза, сощурились навсегда.
— Прощай… Прости…
Удальцов поднялся, огляделся. Разгромлен был дом. И нет в живых его хозяина, Олега Олеговича Строганова, который явился в эти места своих предков, чтобы… А — зачем? А кимберлитовую трубку сыскать. Вместилище алмазов найти. Здесь, от предков его еще сбереженные сокровища. Ну, отыскал где-то в тайге поблизости заветное озеро. Но алмазы из заговоренных камушки. Из сулящих беду своим обладателям. Так и случилось. Убит был Геннадий, убит Строганов. И где-то притихло в тайге озеро, укрывающее кимберлитовые трубки. Тайна, которую прознали другие, кому возжелалось разбогатеть любой ценой. И они тоже начали жизнями платить алмазам. Вот, валяется один в клетчатом пиджачке, утопив свой пестрый, пейзажный галстук в луже своей крови.
Примчалась «скорая». С ней приехал доктор Ян. Седой, в белом халате. Он с порога заспешил к поверженным телам, наклонился сразу же над живым, которому еще мог помочь.
Прокурор слабо приподнял руку, сказал с жалкой самонадеянностью:
— Я не имею права…
— Не имеете, — согласился с ним доктор Ян. Он крикнул: — Носилки!
Мигом приволокли санитарные носилки.
— Побольше б света? — сказал доктор Ян, начав осторожно, но не боязливо ощупывать раненого. — Где печет-то?
— В душе… — опять попытался вроде бы пошутить прокурор.
— Заштопаем душу, — посулил доктор Ян. — Эх, вояки! Несите! — Он наклонился над Юрием Симаковым, руку на шею ему положил, послушал, произнес, поднимаясь, лишь одно слово: — Жаль…
Позади эта ночь. Пробудился город в эту ночь. Все тут, от мала до велика. И мигом прознали все. А что — все? А про алмазы где-то совсем рядом с ними, в тайге. Про эти там, на озере, в глубинах таежного озерца, кимберлитовые трубки. Что за трубки? Неведомые. Но в них алмазы. А если так, то всему городу переворот. Всем и каждому. На богатство сразу вышел городок. Все сразу к богатству приблизились на вытянутую руку.
Утаить что-то от горожан было немыслимо. Догадались, кто и не знал, а знать довелось уже многим. Отыскали рано утром верткого, жилистого мужичка лет под пятьдесят, который в городе занимался рытьем колодцев. В силе еще был, хотя упирался, цену набивал, страшился в колодец лезть. Что там? Какой-то ящичек? А вдруг рванет, заминирован? Но все же полез.
Утро, солнце. Благословенное летнее солнце и в этих северных местах. Оно не печет, светит радостно.
Полез умелец. А к колодцу на усадьбе Строганова все сбегался народ. Застыли у колодца, окружили кольцом. Общим дыханием задышали.
Удальцов страховал канат. Он и кто-то из его парней. Не было рядом Юры Симакова, друга, помощника во всех делах. Не было. Убили Юру.
Недолгая операция, умелый человек полез в недра земные. Из глубин голос подал дрожащий:
— Потягивайте, осторожненько, тихоходно! — голос его в таком перепуге был, что заикой стал умелец.
Удальцов, а ему помогали его парни, но не было рядом Юры, не было — и это невозможно было понять, принять, — Удальцов легко тянул канат, забывчиво, не думая, а что сейчас вытянет. Что за бумаги, что за карта? Ему безразлично было. Все сгасло в нем. Все не так, все не стоит ничего, никакие алмазы ничего не стоят.
Вытянули землероя. Был он мокрый, был в трепете. В руках, но на отлете, держал какой-то ящичек, обернутый, укутанный, как дитя, вынесенное на мороз. Сразу и с поспешностью передал землерой этот ящичек, куклу вымокшую, Удальцову. А передав, отбежал и нырнул за ствол сосны. От греха подальше.
А Удальцов не убоялся укутанного в тряпки стального вместилища, хранившего тайну. Он пошел к машине, сел рядом с водителем, приказал:
— В парк кати. Откроем перед всеми.
Сорвался «Додж», набирая скорость. Мигом домчался по чавкающей дороге к городу, влетел в улицы, где и совсем легко стало машине. Солнце осветило путь.
Парк был безлюден. Но едва докатил до него «Додж», парк стал заполняться людьми. Сбегались по всем улицам и переулкам, с рынка, от почты, от мэрии.
В самом центре, на площадке, где отцветали белыми свечами каштаны и где щурился на утреннее солнце в кирпичном своем крошеве Ильич, велел Удальцов остановить «Додж». Вышел, неся сверток, с которого еще стекала вода, понес к скамье ближайшей, раскутал. Вывалился на зеленую скамью стальной плоский ящик. До него ни добраться было, ни раскрыть. Со всех сторон обтекал его толстый шов запая.
Но в толпе мигом нашлись умельцы, вскрыватели и потрошители кладов. Это уж такое всегдашнее чудо, что в толпе, если клад нашли, обязательно отыщутся умельцы и вскрыть, и оценить тотчас же. Жаль, что не поделить. Всенародное свершалось действо. Удальцов знал, что делает. Утайка была бы недопустима, город прознал.
Но два умельца, два слесаря-токаря-фрезеровщика, — они все же завозились надолго. При них и инструмент нужный нашелся. А как же? В толпе все есть, когда клад объявляется всенародно. Но все же запаяли ящичек уж очень тщательно. Повозиться пришлось.
Как раз и кстати. Все, кого еще не было тут, все подоспели к открытию ящика.
Прикатила Данута. Сидела за рулем, въехала на пятачок, к своему мужу подкатила. С ней рядом была Ядвига Казимировна. Вышли женщины. Данута подбежала к мужу.
— Живой! Я всю ночь на коленях перед иконой простояла. Господи, живой.
Они прижались друг к другу. Все смотрели на них. Все, весь город. И все, весь город с ними зажил радостью. Со стороны, а радостью обогрелись.
— Что это за ящик? — спросила Ядвига Казимировна.
— В этом ящике лежат документы, карта лежит. Оказывается, в арендованном вами лесе, в озере вашем затаились алмазы, кимберлитовые там где-то угнездились трубки. Это Олега Олеговича Строганова наследственные владения. От, как думаю, семнадцатого века. Все затаивались трубочки, все часа своего ждали. Пробил час.
— Рада за Олега Олеговича, — сказала старуха, поджимая губы. — Мне чужого не надо. А где он, наследник?
— Его убили, Ядвига Казимировна.
— Как?! — старуха обмерла.
— А так. Алмазы…
— Убили Олега Олеговича Строганова? — не поверила, переспросила, но тотчас и поверила, в ужас входя, в свой ужас, в свою долю ужаса, Данута. — Сперва Геннадия, потом…
— И мой Юра убит, — сказал Удальцов.
Ему как раз поднесли раскрытый, взломанный стальной ящик. Из рук в руки передали, тяжестью его наделив. Те, кто взламывали ящик, встали рядом с Удальцовым. Они не посмели дотронуться до чего-то там, в ящике, они доверили это дело Удальцову.
А в ящике была старая, выжелтившаяся бумага, не нынешнего века, и кусок парусины всего лишь. Но это была карта, разрисованная, легко читаемая. Так исполняли карты в старину, в давнюю старину. Почти рисунок, а не карта. На этом рисунке стояли стеной стволы таежные. На этом рисунке синело озеро. Неумелец рисовал и раскрашивал. Но все понятно было, сразу все понятно было в этой карте из былого. Вдоль берега озера сверкали алмазы. Не выцвели, были громадными. Размечтался художник. Или такие и таились в озерной глуби?
Удальцов осторожно, сперва поставив ящик на скамейку, развернул выжелтившийся лист. На нем стародавние, с выкрутасами и завитушками заглавных букв, возникли слова, их было совсем немного. Краткое распоряжение. Да, это было распоряжение, указание наследникам, приказ строгий: «ВРЕМЯ НЕ ПРИШЛО. ХРАНИТЬ ДЛЯ ПОТОМКОВ». И все! Вот и все бумаги. Весь объем их. Две фразы на древнем листке. Но фразы обязывающие, как заклятие: «Время не пришло! Хранить для потомков!»
— Тысяча шестьсот десятый год, — прочитала, заглянула в бумагу Данута. Она громче прочла: — День июля двенадцатого… от Рождества Христова.
Все услышали в толпе, сдвинув головы, подавшись вперед.
— Семнадцатый век! Смутное время! — сказала для всех вокруг Ядвига Казимировна. — А сейчас разве время пришло? — Она спрашивала, всматриваясь в лица.
Какой-то настырный звук заполнил пространство над парком. А, это большой вертолет взлетел над городом. Низко еще шел, набирая высоту.
Все подняли головы. Вертолет летел не сам-один. На тросе у него повисла ярко-красная легковая машина. Солнце эту машину высвечивало во всю. Странная все же ноша была у могучего вертолета.
— Сбегают! — сказал Удальцов. — Землю хотели тут прибрать к рукам. Алмазы. И вот, сбегают… Но убиты люди. Достанем, не сомневайтесь.
— Это смесь с помесью бежит, — сказала Ядвига Казимировна. — Его экипаж. Так вот в чем дело… Алмазы… Нет и нет, и сейчас еще время не пришло! Нет и нет! Смутное время!