Лазарь Карелин – Риск (страница 59)

— Ужо, назреет! — сказала Клавдия и так глянула узкоглазыми своими глазами, будто пылкие угли из глубины печи добыла.

— Что случилось? — спросил Симаков. — Почудилось, стреляли два раза. — Он распрямился, в строй себя поставил, в настороженность ввел.

— На столе порядок наведи, — сказала ему Клавдия. — Четверо нас тут, а рюмок всего две.

— Понял. — Симаков кинулся к полке в стене, где стояли рюмки, стаканы. Зная, где тут что. И бутылку из угла добыл. Нет, не водку, а легкое и дорогое винцо. Сам принес, надо полагать.

— Букет убери городской, — сказала Клавдия.

Да, красовался на столе, раскинулся в угреве букет роз.

— А куда его? — Симакову жаль было букет.

— Пусть стоят, мы принесли, — сказал прокурор, чуть усмехнувшись.

— Вам такой не по средствам, — сказал без улыбки Строганов. — А вот Вадим Иванович вполне может преподнести.

— Мой, мой букетик, — сказал Удальцов и тоже без улыбки. — Не выпить ли нам по случаю удачной рыбалки? Юра, где водка? Я, я принес.

Симаков выхватил из угла бутылку «смирновской». Дивная наклейка сверкнула, из стародавщины усатый мужчина улыбался на бутылке во всю свою приветливость.

— Смирнов — вот он вам, — сказал прокурор. — Строганов — вот он здесь. Да, а я, как оказывается, наивный парень, Вадим Иванович. Даром, что прокурор. Думал, в тишину подаюсь, к рыбкам.

— Так и я тоже наивный парень, Серго Феодосьевич, — сказал Удальцов. — Даром, что подполковник из «Альфы». Думал, что уж прокурор-то из Москвы ко мне не припожалует. Зачем? В чем провинился? Или не надо было мне киллера хватать и заказчика изобличать?

— Не в том суть, — сказал прокурор. А в чем суть? Сам себя сейчас спрашивал и пребывал в недоумении.

С придыхом распахнулась обитая по-зимнему дверь. Распахнулась от хозяйской руки. От гневной. В дверях встал нерослый, очень замотанный в таежную одежку, а в тайге и летом пасмурь, человек. За плечом у него повис истертый, бывалый ствол. Из такого белок добывают, можно и соболя, лису. Но у него на сгибе руки повис еще автомат Калашникова. А он зачем охотнику?

— Поднаворачиваете? — спросил появившийся. — Смотрю, Клавдия, ты не теряешься.

— Уважаемые люди, — сказала Клавдия, платком укрывая, да и лоб укрылся у нее, глаза отчасти. — Вот этот — муж нашей Анны Сергеевны. Вот этот, сам знаешь, аптекарь наш. Вот этот, о нем что сказать, сама не знаю?..

— Я помощник Удальцова, — сказал Симаков и смело шагнул вперед. — Вообще…

— Ясное дело, что вообще… — Муж Клавдии всмотрелся в Симакова, как прицелился в белку.

— А этот… — Клавдия замялась. — Из самой Москвы…

— Страховой агент, — представился прокурор.

— Все страхуете да страхуете.

— А как же?

— Все рыбку ловите да ловите.

— Милое дело!

— Налей мне, Клавдия. Разберусь. Полную. Располагайтесь, раз припожаловали. Вишь, розы бабе моей принесли. Разберусь. А про вас я знаю. — Муж Клавдии перевел глаза на Удальцова, остро глянул. — Стреляете метко. Октая и надо было порешить. Чужак. Все рыскают тут у нас. А мы у них почему-то нет. Налила? Поднеси. Не кто-нибудь пришел с промысла. К себе пришел, в свой дом.

Клавдия, в покорность входя, спину угнув, поднесла мужу на блюдце стакан доверху. Он принял, оглядел всех недобро и выпил двумя большими глотками.

— Сладкая водка, грех закусывать! — выдохнул. — Дорогая! Греховная! Ладно, рассаживайтесь, меня не ждите. Я в баню подамся. Углядел, дымок по крыше выстилается. Кому истопила-то?

— Да вот, приезжий. Думала…

— Думать я буду. — Он повернулся, вышел, сильно прихлопнув раздутой дверью.

— А ты-то откуда здесь объявился? — спросил отчего-то шепотом у Симакова Удальцов.

— Прознал, что вы в магазине удилища купили, сапоги, ну я и смекнул. Ваши охранники при дамах, а я вот при вас.

— Мало тебе женщин незамужних? — все так же шепотом спросил Удальцов.

— А вы сами, Вадим Иванович, в кого влюбились? Во вдову, между прочим.

— Сравнил.

— Одно к одному. Клавдия тоже себя вдовой считает.

— Смотри, Юра. Этот малый вооружен и опасен. — Удальцов подсел к столу, но не основательно, на край табурета сел. — Выпьем по-быстрому и айда отсюда. Муж заявился! Немаловажное обстоятельство. Сколько дома не был?

— Месяца два, а то и поболе, — сказала Клавдия. — С весны, когда лед стал сходить по ручьям. Золотишко намыл на жменю, думаю. Теперь загуляет.

— Здесь у нас бедное золото, — сказал Строганов. — Но люди искать не устают. Те, кто трудиться не любят.

— Мыть золотой песок, да еще в бедных отвалах — или не труд? — спросил Удальцов. Он налил всем, поднялся, чтобы выпить и уйти, покинуть этот дом, где даже в воздухе что-то затевалось, когда не до веселья, не до бесед рыбацких.

— Золото, песочек добывать труд и труд, — согласился Строганов. — Но это и не труд, а соблазн. Вроде наркотика. Иссыхает человек, дичает. У нас земли загадками полнятся. Чудодейственные растения в земле притаились. Мы с Клавдией их и добываем, корешки разные. Тоже затягивает. Клавдия была хирургической сестрой, училась в Соликамске три года, работала, была на хорошем счету. И вот, окликнула тайга.

— Но не золотом, — сказала Клавдия. Она пришла в себя, стала хмуро-порывистой. Еще не ушли гости, а она стала со стола собирать, не до гостей было женщине. Но и паника ее покинула. В свое право входила. — Мне ваше золото даром не нужно! — вскрикнула, думая про свое, глянув, будто прощаясь, на Симакова. Подошла к нему, взяла за руку, вывела из дома. Шепнула, когда вдвоем остались на миг: — Я ему не поддамся. Ты не думай…

Гости, прихватив свои вещи, покинули заимку Клавдии, где не до гостей было. Поблизости раздымилась труба бани, дым выстилался по зеленому мху кровли, стелился по склону холма.

— Может, остаться, переговорить? — спросил, советуясь, Симаков. — А, шеф?

— Будет у вас еще разговор, так думаю.

— Прямо — сразу, а? Как вы, а?

— Остынь. Пообдумай, что к чему.

— А вы? Тут разве обдумаешь. Поменяю жизнь и — все. Раз — и все.

— Какой такой секрет в твоей Клаве?

— Такой самый, что и в вашей Дануте.

Они вышли к машинам. Две, бамперами впритык, стояли сильные, вездеходные машины у всхода на холм. Вроде как беседовали, как Симаков с Удальцовым. Совет трудный держали.

Мощные вездеходы осторожно шли через город, сползая и вползая на улочках, узких для этих машин. За баранкой одной сидел Удальцов, за баранкой другой сидел Симаков. Спутник Удальцова вертел головой, всматриваясь в город. Это был прокурор. И спутник Симакова вертел головой, посматривая на улочки. Это был Строганов. Помалкивали спутники и водители, но вроде как молча вели разговор. Так случается, молчат люди, а разговаривают. И где-то на середине своего молчания роняют вслух фразу. Обронил прокурор:

— Западные небольшие городки красивее наших, ухоженнее, древнее храмами. Пусть так. Но за нашими старинными городками стоит громадная страна, ощущаются великие пространства, возникает чувство силы. Мы и меряем все на какие-то там Франции, которые легко вместить в Красноярский край. Вдумайтесь, три сразу Франции, а всего-то седьмая часть России.

— Это без Украины и Белоруссии, — сказал Удальцов.

— Временное дуроломство. Накушаются князья своей суверенностью, понастроят себе хоромы и заскулят, чтобы опять всем вместе быть. Уже было, и еще будет.

— Доживем ли?

— А вы родите с Анной Сергеевной сына. Сын доживет. Здесь, в этом городе станет плечи расправлять. Конечно, надо воспитать. Разумеется, на личном примере. Ныне, Вадим, дорогой, мы вступили в главную обязанность, главная у нас задача — спасти народ. Землю и народ. Спасем, сохраним — и встанет Россия. Но не каждому дано. Вам, как уповаю, дано. Потому и здесь я, чтобы вас… — Замолчал Серго Феодосьевич, уставившись на протекающую за стеклом серую стену собора, а за ним синяя полоса протянулась близкой тайги. А если поднять голову, что и сделал прокурор, вспыхивали в небе купола золотые, в небе сейчас беспечальном, глубоком.

— Что мне угрожает? — спросил Удальцов. — Договаривайте, Серго.

— Вы кинулись в дело, которому краток срок. И не праведное по сути. Кинулись, как многие, кто силенки имел, чтобы кинуться. Но время меняется. И многих сомнут, многих, почти всех. Образумливается наш народ. А вот мне, старику, важно, чтобы все же не смяли иных из временных умельцев и удачников. Мне важно, да я уже говорил, чтобы иные из вас уцелели. Такие, как вы. В силе и в здоровье которые. В душевном здоровье. Вас определяю таким. Ваш брак порукой. Этот городок — порукой.

— Что мне угрожает конкретно?

— Конкретно? Смена времени вам угрожает, Вадим Иванович. Состолкнут ваши бизнесы лоб в лоб, запутают и ославят, а затем пустят по миру, а то и в кутузку засунут. Или не конкретно? В воздухе перемены. Но и факты есть, что ж, есть и факты. Убили вашего Блинова, чтобы взорвать вас. Факт. Кинулись вы мстить. Опять факт. Те, кто этот нехитрый планчик выстраивал, они просчитались, конечно. Они не учли силу вашего характера, ваш напор, вашу смелость, вашу выучку наконец. Они просчитались, но они не отступят. Обложат вас непомерными налогами. Снова натравят коллегу на коллегу, друга на друга. Уже плетут новый план. Те, кто много схватил, хотят спасти себя, подставив таких, как вы. Да, тоже схватили, но не столько, чтобы себя обезопасить. Те, кто много схватили, наладили связи с крупными воротилами, уже и не у нас в стране, а во всем мире, эти — их олигархами кличат, — чтобы себя спасти, подставят вас, таких, как вы. Кинут. Замочат.