Лазарь Карелин – Риск (страница 53)

За углом завернули и сразу вышли на центральную площадь. Сразу весь почти город себя предъявил. Смотрите, оглядывайтесь — вот он я!

Было на что смотреть, чему обрадоваться глазам. Кругом, плывя в притяге туч, возникали купола храмов. Стояли на холмах, но кружили. Разрослись в городе все деревья, все кусты. Зеленым себя укутал город. А крыши, иные и в нездешней черепице. Менял свой скромный северный лик город. Куда-то подаваться начал, кому-то подражать. Но — реки, в синей и близкой дали. Три, совпавшие еще за горизонтом. Но — леса, окружье из тайги, совсем близко к городу. Тут было свое сохранено в главном, север в силе себя удерживал, север и есть сила.

— В этом парке, что ли, вчера гуляли? — спросил Удальцов.

Парк, открывшийся глазам, был тих, мирно дышал чуть высинившимся над ним хвойным воздухом. И виден был тот пятачок с каштановыми свечами в небо. Приоткрыл себя и Ленин из кирпичной крошки. Щурился Ильич. Оттого ли, что на солнце пригрелся, оттого ли, что мысли одолели? Как понять? Но хорошо, что не тронули портрет. Те, кто рушат памятники, сбивают медь надписей, это без памяти люди. Рабы по сути. Раб всегда беспощаден к прошлому.

— Тут все же народ себя не забыл, — сказал Симаков. — Разный, но есть единицы, достойные уважения. А вообще-то места сплавные, где и людишки попадаются как бы сплавные, верткие, как бревно в воде.

— Много перемен, — сказал Удальцов, всматриваясь, оглядываясь. Даже приостановился. — Всего — ничего, как отсюда уехал, а смотри, вывеска крикливая, что открылся банк. Придумали имячко: «Тандем-банк». Кто с кем тандемит-то? Что за капитал у них? Кого нагреть собрались? Какая-то хитрая вывеска. Так и несет от нее обманом и именно в тандеме.

— И почту не узнать, — сказал Симаков. — Утюгом стояла, а за месяца полтора в барышню вырядилась. Все новое, решеточки кокетливые, оконца промыли.

— Не узнать. Я в ней был, в этой почте. Тебе как раз звонил. Оповестил, что влюбился.

— И сразу потом на пулю напоролся, Вадим Иванович. Вот как бывает! — И сразу гада пристрелил с первого выстрела. Вот случай-то из случаев.

— Да, случай. На том стоим. Но скажи, Юра, что это тут так шибко строить начали? Кто? Зачем? Банк откуда вынырнул? Мэра — жулика, как известно, усадили, самого главного главаря я, как известно, снял пулей, его шайку отловили. Что же, мы для каких-то бизнесменов порядок навели? Едва шайку уняли, вот вам и банк? И вот вам и новая почта? Переговаривайтесь. Взойдем, посмотрим, что там сейчас. Было, когда звонил, от времен барышень со шнурочками. Музейный почтамптик был.

Они подошли к дому почты. Еще краской пах дом. И на дверях красовалась бумажка: «Осторожно, окрашено!»

— Будем, будем осторожными, — пообещал Удальцов, входя. Застыл на пороге, изумившись: — Не узнать!

В зальчике почтовом все переиначили, сняв перегородки, даже и купольный свод приподняли, врубившись в потолок. За стеклом операторской почти не видно было людей, две женщины что-то делали, продвигаясь важно у стеллажей с аппаратурой. Новенькой, блескучей. И постукивали аппараты, записывая, отписывая. У оконцев аппаратной стояли молодые клерки, именно что клерки банковские, и диктовали, начитывали, считывали. Работа шла.

— Смотри-ка, банк почту захватил, — сказал Симаков. — А что за дела? Парни, что вы тут делаете? Город-то вроде не нуждается в такой связи со Вселенной. Ну, лесопилка, ну, сплав. Что еще?

Клерки даже не оглянулись. Работали, гордились.

— Где банк, там и дело, — сказал Удальцов. — Пошли, Юрик, не будем мешать молодым людям. — Он вышел, придержал дверь для Симакова.

— Да, что-то непонятное наехало на городок, — сказал Удальцов. — А Ядвига Казимировна нам с Данутой ничего не сказала. Пошли на рынок. Спросим у Клавдии. Что-то здесь началось, что-то затевается.

Знакомой тропой зашагал Удальцов. Шел тут с Данутой, когда их остановил, «Доджем» наезжая, пузатый мэр. А за баранкой сидел тот самый черный волк, Октай, который минуток через десять стрельбу открыл и сам под пулю угодил. Знакомые места. Из тех, что врезаются в память.

А вот и рынок. Все там же, рядом с пристанью, приникшей к низкому берегу. Торговая пристань. Привоз.

Тогда был конец мая, весна лишь надвинулась, теперь и на севере было лето в самом разгаре. И рынок тоже был в самом разгаре для сих суровых мест. Нигде так ярко не бывает, как на рынке северном в разгар лета. Краски глубже, чем на юге, себя осознают, свой яркий миг сберегая. В глубину расцветает север всем, что родит его земля. Это талантливого художника кисть, понимающего, как беспощадно пролетно время. Молоко в банках было изумительно белым, маслянистого отлива. Мед в банках же и туесах был солнечным, в коричневатость на срезах. Рдели по корзинам, устланным листьями, ягоды — что земляника, что лесная, таежная малина. Та самая, которая на опушках, где собирая ее, надо медведя ждать. И где пчелы улья строят в дуплах вековых кедров. И нет дорог, троп, опасность для человека на каждом шагу. Всерьез места, из древности.

Но было много и чужеликого. Заморщина и сюда прорвалась. Этикетки на бутылках, банках, коробках. Киоски собой бахвалились. Скромноватые, а все же диковенные тут. И все это, и заморское тоже, жило в глубине северного окраса, промытым было. Может, потому, что ночью прошел сильный дождь? Смыл, изгнал пыль.

И потому еще, что с речной синевы синевой и подувало. Тайга стояла рядом. Дышала рядом.

— А осенью зато грязь непролазная, — сказал Симаков.

— И морозы за сорок, — подхватил Удальцов.

— Сопьешься.

— Понял, не твое место на земле.

— А ваше, что ли? Ну, полюбили. Отхватили русскую красавицу. Так разве ей не лучше в столице? Я наблюдал. Ваша Данута в Москве людей в изумление вводила. Даже прокурор-сухарь обомлел.

— Потому и обомлел, что свою узрел, из тех же мест российских, из глубины той родной, откуда он сам родом.

— Неважно, что и почему, а очутился в столице. Тянет человека туда, где лучше. Обосновать не могу в кратком разговоре, но одно ясно, что здесь зимой жить тоскливо. Осенью — тоже. Лето с воробьиный шаг.

— Но вот странность, а столица-то наша прирастает людьми из этих болотных, вьюжных, запорожных мест.

— Красивые слова. И неточные. Вы-то сами, ты-то сам, Вадим, или не московского разлива? А явный боровик.

— Отец мой работал на строительстве метро. А дед и бабка из Подмосковья, где наверняка было, как в любой деревне, — грязно осенью да вьюжно зимой.

— Человек ищет, где лучше, — и вся философия. Между прочим, я с Краснодара фрукт. Считай, что из казачьего куреня. А куда занесло?!

— Здесь тоже жили казаки. Из караульных команд. Пригоняли арестантов, ну и обосновывались. Женились, на пермячках, кстати. Детишки у них узкоглазые, но казаки. Смотри, Клавдия по старому тут обычаю тебя охомутает. Не сболтни, что казак. Казаков здесь традиционно в отцы определят.

— Это вам Анна Сергеевна рассказала? Вот еще и поляки обжились. И им московских подавай? Нет, а Клавдию сторонкой обойду. Во имя чистоты породы.

Вышли, беседуя, к рынку. А вон и Клавдия — корешковая эта красавица с раскосыми бедовыми глазами. Зыряночка из русских. Первая их углядела. Но виду не показала, а только платок яркий стала на голове поправлять. Симаков тоже распрямил грудь, зашагал важно. Птицами стали. Что она, что он. Какие нужны еще слова, когда он и она на току?

Рядом с Клавдией, с ее товаром в коробочках и туесочках, примостился Олег Олегович Строганов. Свой товар в коробочках и туесочках пристроил. Он был столь торгово неприметным возле своего неприметного товарца, что не узнать его было. Пониже ростом стал, в куртке брезентовой утонул почти.

Эти двое, что Клавдия, что Олег Олегович, самыми пустяковыми были на рынке торговцами. Невесть чем торговали. Корешками какими-то, их стороной обходили. Да они и примостились в конце ряда.

А рынок похвалялся целыми кабаньими тушами с мордами опаленными клыкастых кабанов. Где еще такие морды выставят? А рыночек, малый и скудно-северный, был сейчас в таком дурмане таежном, в такой вступил аромат солений, черемшового духа, что просто пьянил. Азартом дышал. Не выпивкой, не закуской, а куражем. Это был кусочек земли из былого, из древности, из той России, которая богатырствовать умела, была смела, даже разбойно дерзка. Где люди-то при таких древних настоях ветра из тайги, ветра с трех сильных рек? Эти, что ли, кто поторговывал, кто покупал что-ничто? Люди на рынке мелковаты казались, суетливы. Места богатырские, северного риска, а людишки поутихшие, мелкорослые. Повывелся народ?

— Да, рынок у вас летом свой дух имеет, это не отнять, — сказал Симаков, подходя к Клавдии и Олегу Олеговичу. — А чем изволите торговать, купцы? Есть что заветное, чтобы я, к примеру, мог в кулачном бою любого бойца одолеть?

— Ты бы одолел бы бабу, что ль, — сказала Клавдия, его, Симакова, разглядывая с откровенностью, как если бы приценивалась. В городе бают уже, что мы полюбовничаем с тобой, а ты и носа не кажешь. Молва все едино нас припечатает. Корешков тебе? Нет, с корешков в любовь не вступают, в блуд разве. Или когда притомился. Мне притомленный-то не надобен.

— Ты чего, Клав, такая откровенная? — Симаков опешил даже. — Или что стряслось?

— Муж из тайги возвращается. Весть получила. А при нем одно пьянство закрутится.