Лазарь Карелин – Риск (страница 52)

Юрий Симаков, едва женщины скрылись за углом, объявился на улице, издали помахал, как на флоте, давая отмашину. Мол, путь открыт. В руках его были банки с пивом, крупные банки, издали бахвалились золотом этикеток. Появился Симаков, отмахал сигнал свободного плавания, побежал, шлепая по лужам, спеша навстречу обряду. А как же, была свадьба, надо и опохмелиться. Не в смысле, что алкаши они, а в смысле, что таков обряд. В доме у Удальцова наверняка было все, а надо от себя принести, пивко это выставить и испить именно что вне дома, на улице, когда женщины куда-то уволоклись.

Подбежал, банки с треском отворил, одну сунул Удальцову, к другой сам припал. В пене губами утонул. Потом, отдышавшись, молвил радостно:

— Хорошо тут? Родина!

Но ветер строжал на этой Родине, порывался все куда-то и откуда-то. Суровый все же край. Вчера было тепло, сегодня стало на осень московскую походить ближе к зиме.

Юрий Симаков замерз, подался в дом. Спросил с порога:

— В дом-то можно?

— Входи. Почему спрашиваешь?

— Судьбу меняешь, Вадим Иванович. Я для той судьбы другом был. Это как одежда. Для рыбалки — одна, на работу — другая. Для визитов совсем уж не понять, какая. Человек в обряде живет.

— Ты просто друг, Юра. Так полагаю.

— На том и порешим, — заулыбался Симаков, руки вбил ладонь в ладонь, вступая в дом, сразу срезав путь к кухне, где много еще было чего от вчерашнего застолья, под салфетками всюду стояли блюда, тарелки, миски.

— Еда! Нашенская! Нигде так не изготовят, как во глубине России! Можно, хозяин?

— Наваливайся.

— Холодец вот углядел. Эх, дух какой! Чесночек себя кажет. А где, шеф, водочка фирменная?

— Тут все бутылки наши, Юра, с гарантией. Пей, не страшись.

— Надо же, стали на Руси водкой травиться! Но только не от нас, не от нас. Мы купцы добропорядочные.

— Пей, пей! — Удальцов налил другу, себе налил. Сошлись посреди просторной кухни, где русская печь громоздилась в углу, но хватало места и для печи с конфорками, но было тут место и для газовой плиты, да и два холодильника вольготно уместились, не утесняя большой стол.

— Богатый дом, если на наш взгляд, российский, — сказал Симаков.

— На наш советский, — поправил Удальцов. — А так, ничего особенного. Хозяйственные люди всего лишь. Дорого, что не раскулаченный дом. Через какие бури проскочил. Глухомань, за порогами.

— Тут места лагерные, самые что ни на есть. Соликамск один что значил со своим Усольлагом в бывшем монастыре.

— Трехреченск в ста верстах затаился, за порогами укрылся. Уберегся, как видишь.

— А еще через месяц, ну два, тут дожди пойдут, снег налетать начнет. — Симаков пригубил, пивом запил, запечалился — от мыслей ли, от этого ли напитка, вгоняющего в тоску, когда пиво на водку. — И за порог не шагнешь. Задует, заморосит. А на улице сразу грязь по щиколотки. Тротуары-то тут из досок. Куда себя деть? В трактир разве что? Тут и трактира-то приличного нет. Заглядывал. Пьеса какая-то из уездной жизни. Островский для купцов третьей гильдии. И ты, Вадим Удальцов, собираешься здесь осесть? В валенках начнешь щеголять? Не поверю. Сорвешься в столицу. Да и эта лесопилка не твоих размеров дело. Можно, конечно, поширить. Можно, можно. Я прикидывал, можно и мебельный цех поставить. Я прикидывал. Но и все, Вадим. А меня куда? А парней всех? И что мы станем делать в метель на девять месяцев? Детишек ковать? Согласен, дело. Но может и наскучить под вьюги вой.

— А сейчас мы чем заняты, Юра?

— Размах в жизни, Вадим Иванович. Все, что душе угодно, все в наших руках.

— Так ли уж угодна душе наша фирма?

— Не на вечные времена, зачем же. Капитал схватим, а там и в иные дела взойдем.

— Капитал уже схватили. Дальше куда?

— По ходу пьесы, как вы изволили говорить. По глоточку, а?

— Поехали для ясности.

Они выпили, подошли к окну и глянули в сад за окном, в синь лесную вдали. Одно углядели, одному порадовались глазами.

— С месяц, с пару месяцев выжить все же можно, — согласился Симаков, отхлебнув и запив. — Красота имеет место быть. Но чтобы на долгий срок, нет и нет. Страшусь холодов.

— Клавдия тебе баньку такую истопит, что жарко станет на всю зиму.

— Нет, я московского азарта человек. Да и вы, Вадим, ты, Вадим, здесь не усидишь.

— Пожалуй. Пока мне тут по сердцу, Юра. А пока — это фактор очень долговременный. Пока… Да, случай… Да, везение… Так и живем. Разве не так живем? От случая к случаю, от пока до пока.

— Вот пулю здесь схлопотал.

— Жену схлопотал. Юра.

— Тут не отнять, фактор везения явный.

— Не отнять. Вот этот дом теперь мой.

— У вас ли, Вадим Иванович, проблема с домами? Квартира в Москве, особняк под Москвой. Владения в Португалии. Где еще?

— На Родине я здесь, Юра.

— Это от усталости, Вадим. Фактор усталости это, когда такой человек начинает про Родину бундеть. Мы — человеки риска. Мы — как это!? — флибустьеры!

— Водка да пиво, а еще и пиво не нашенское — кем угодно станешь.

— Пошли на рынок, Вадим Иванович. Совсем забыл, тебя там ждет этот поджарый с рюкзаком. Возле Клавки примостился с корешками. Велел передать тебе, что будет целый день тебя ждать. А я запамятовал. Пошли.

— Что ж, пойдем. Клавдия златозубая окликнула, так?

— Водка с пивом свое дело знают.

— Ты ей пьяный не нужен. Ты ей как отец ее ребенка надобен, если согрешить решится. Не понял разве?

— Грех он грех и есть.

— Не скажи. Ладно, пошли на рынок. Глянем, каков тут привоз летом. — Удальцов наклонился, подхватил Кмицица, спросил у него:

— Можно мне отлучиться?

Кот от его водочного и пивного духа отвернул морду, но вырываться не стал, мурлыкнул даже.

— Разрешает! — решил Удальцов. — Знает, что я далеко не отбегу.

— Пока… — сказал с многозначительностью Симаков.

Они валко вышли из дома, плечами касаясь. Достал их ерш. Удальцов тщательно затворил двери, звеня, наигрывая по-хозяйски связкой ключей.

— Ключей навалом, а дверь входная на одном замочке.

— Дом большой, кладовые купеческие. Заведено так, чтобы связка с ключами брякала. Тут, Вадим Иванович, по-заведенному приучат тебя жить. Ужо, обвыкнешь, если не взбунтуешься.

— Пошли, пошли. Везде мы, Юра, по-заведенному живем. Для всякой жизни свои законы. В Москве разве мы не по своим законам поквитались? Что за законы, а?

— Око за око.

— Что за закон? Чей?

— Ваш, Вадим Иванович, нашего шефа, поскольку вы наш шеф. Что за закон, спрашиваю?

— Время диктует. Что за время такое?

— Конец двадцатого века. Самый кончик.

— Странные времена. Не находишь?

— Но зато не скучные. Или я не прав, Вадим Иванович?

— Прав. Не скучные. Великолепные даже для иных. Пока.

— Для нас и великолепные. Или не так? Живем с размахом. Верно, а?

— Пока… Пока…