Лазарь Карелин – Риск (страница 51)

— И обретем. Шпаны убоялась? Не нам, Данута, таких страшиться. Подметем твой городок. Наш городок…

Свадьба позади. Утро глянуло в просветы занавесок. Ох, уж это утро после свадьбы. Самое из самых вопросительное. Да, конечно, они не вчера сошлись, все уже в первый пригляд случилось между ними, но у свадьбы есть свой распорядок, послесвадебный взгляд, своя проверка.

Света в комнате было достаточно. Приподнявшись на локте, Удальцов вгляделся в лицо спящей жены. Понял, возликовал, что любит эту сном схваченную женщину, что любит ее — вот такую, не порозовевшую от сна. Она не спала, потянулась к нему.

— А я все жду, когда проснешься, — шепнула.

Были у него женщины, а вот жены не было. Странное чувство пришло, владетельное, что ли. Его была, в паспорт занесена. Не пустой все же обряд. Штамп, а все же, всего лишь штампик, а установление в жизни. Она поднялась, иначе как-то поведя себя. Иначе, свободнее. Не стесняясь, подошла к окну, глянула за стекло, зная, что он уставился на нее, на нагую. Но женщина знала, что она жена этому, кто разглядывает ее жадно, радовалась женщина, что муж так смотрит. В силу входила, во владения мужем вступала. Любовница бы стала играть, устыдилась бы вдруг. Эта — утверждалась. Жена. Знал он женщин, да нет, не знал. Наново придется познавать. Жену обрел.

Из недр дома приструился запах кофе. И вот еще вроде как тещу обрел. Полячку, с гонором, с традициями шляхетскими, хоть и занесло ее на край света, а еще и за пороги, за разлив трех сильных рек, в места, куда труден путь. И живет здесь, родилась здесь, сохраняя себя в польском шляхетском укладе. Непростая женщина. Но он с ней поладил, с такой вот тещей на краю света. Он сказал:

— Верю, город меня примет. А я расстараюсь.

— А как же твой бизнес, дела эти полутемные? — Обернулась, сильной поведя грудью. По глазам как бы провела, в жар кидая.

— Иди сюда!

Когда обнялись, прильнулись, он шепнул в хрипоту:

— Все думаю, думаю… Ты роди мне, а, роди мне сына.

— Расстараюсь… А может?..

Тихонько скрипнула дверь. Это кот возник на пороге. Но он не стал вступать в комнату. Понял, что привычный свой маршрут придется ему по утрам менять.

Они пили кофе внизу, в столовой, заставленной старинной мебелью, такой самой, как там, в Варшаве, где никогда не была Ядвига Казимировна. Но память ее предков эту мебель собирала. Свозили из Перми, покупая при случае. А то и из Москвы приволакивали именно что волоком через пороги. Это фортепьяно с медными канделябрами, это кресло-качалку из прошлого века. И картины, пейзажи не здешнего лика. Портреты, не здешнего люди лика. Или эта скатерть крупной вязки с бахромой из нездешней пряжи. В углу, возле часов распятье было ухранено. Католическое. Но разве Христос на кресте принял страдания во имя лишь католиков, православных или, может, протестантов? Напридумывали попы. Он был для всех, в него поверивших. Один. Он и главенствовал в углу за старым ящиком часов, конечно же, с кукушкой. Бог и Время — все правильно.

— Забегал рано утром Олег Олегович, — сказала Ядвига Казимировна. — Томился, отказывался, но чашечку кофе все же принял. Дичиться стал. Я ему ни слова. Он мне ни слова. У кота нашего, подхватив, спросил: — «Как тебе живется, котяра?» Странный народ все же мужчины. Узко мыслят.

— Зачем явился-то? — хмуро спросила Данута. — Он вроде не из опохмеляющихся. Ты водки ему не поднесла?

— Отмахнулся. Посидел, поцедил кофеек и вскинулся, убежал. Заплечный мешок на плече, в робе своей. Теперь жди его в городе через месяц, а то и осенью уже. Таежный аптекарь, корешковый кудесник.

— Нет, ему что-то нужно было, зря не пришел бы, — сказала Данута.

— А вот Кмицица спросить захотел, как, мол, тебе живется, котяра? — Ядвига Казимировна беспечальной была. Она пребывала в радости. Все у ее внучки любимой ладно пошло. Уж старуха-то умела понять, что там в Данутиных глазах за свет такой светится. В дом старый, в гнездо это польское на чужбине вселялось наново счастье. Новое, иное, с горчинкой, разумеется, как крепкий кофе без сахара, но — счастье.

А все же, не удержалась старуха, спросила:

— Чем тут у нас заняться собираетесь, Вадим? Или просто передохнуть вырвались? Да и заслужили. А может, в какие-нибудь теплые края полетите сладкой парочкой? Я бы, была бы молодой, да с таким бы спутником, да при деньгах, я бы сейчас… — задумалась Ядвига Казимировна, погасли у нее глаза. — Нет, не знаю, куда себя бы девала. Из моей старости уже не видно такого местечка. Здесь бы и осталась, в нашем Трехреченске. Старые не должны давать советы молодым. Фантазия устала.

— А сами-то вы, Ядвига Казимировна, не хотите, ну, в Варшаве побывать? Слово только молвите, доставим. У меня в Варшаве агент живет, дом у него весьма вместительный. Сад. Малину дивную выращивает. Устроить вам поездочку?

— Нет, я тутошняя полячка. Нет, Вадим, нет. Вот доктор Ян съездил, а вернулся скучнее скучного. Мы уже до конца здесь. Родина. И мы тут не без пользы. А там, в Варшаве, я и по-польски б говорила, как Скалозуб какой-нибудь. Смешной показалась бы. Нет и нет!

— И мы пока никуда. Нам, бабушка, сладкой парочке, надо тут, у себя дома, побыть. Ведь у себя, Вадим?

— Где жена, там и муж.

— Не шути. Пообдумать кое-что надо. Да тут и укромней, безопасней за порогами-то. Ты думаешь, бабушка, Вадима не станут доставать, мстить ему? Он отомстил, теперь ему станут мстить.

— Средневековье какое-то, — удручилась Ядвига Казимировна.

— Хуже, оружие страшней. Информация в миг достигает. Киллеры шныряют, как тараканы.

— А пошла за меня замуж, — сказал Удальцов.

— Так ведь любовь… И вообще, я рисковая. — Данута глянула на часы с кукушкой. — Мне пора на завод. Я теперь сама-одна там. Бабушка, ты новых людей не приняла?

— Человек пять. Напросились. Мы вовремя зарплату выдаем.

— Кто да кто?

— Дело знают. А кто да кто, никто этого про наш народец сплавной не ведает. Люди. При паспортах. Впрочем, паспорта у нас и фальшивые случаются. Но в работе старательные. Я по работе о человеке сужу. А вы, Вадим?

— Отчасти только. Человек в наше время совсем в нелюди подался.

— Особенно при нынешней власти. Что придумали? Демократию! Это в России-то? Сталина не хвалю, но хвалю. Умный был дядя. От ума и безжалостный. А ваш Петр Великий, если посчитать, не столько же людей извел? А Иван Грозный? Да та же Екатерина-перина? Помнят Сталина потому, что недавний изверг. Забыли про Петра. Давно было, когда он костями свой град на Неве устилал. А иначе бы не построил. Уговорами? Нет, народ наш не уговариваемый. Вот мы и имеем нынче не разбери поймешь что. К Богу кинулись. Но разве храм похож на клуб? И разве наши нынешние попы не выдают себя с головой, сытость свою, свечи пронося пузом вперед по телевизору? Русский поп, во истинно в вере, худощеким был. Приголодовал часто. В постах. Вера не полнит, а наполняет!

— Записать надо эти слова, — рассмеялась Данута. — Афоризм.

— А ты и запиши. Я вообще, зря говорить не обучена. Знаешь, полагаю.

— Про тебя я мало что знаю, бабушка. Строга? Нет, добра. Вспыльчива? Нет, отходчива. Жадна? Нет, щедра.

— Умна, одним словом, — сказал Удальцов.

— А вы подлиза, Вадим, — зорко глянула старуха. — Ладно, чего уж, вы мне по сердцу. Отчаянный. Совсем поляк, если в глубину заглянуть.

— Нет, я чистейший русский.

— А вдруг, а если в родословной покопаться?

— Русский, русский.

— Ну, тогда настоящий русский. Из добротных. Повыбили русских-то, не уберегали, расходовали во всю. Клали и клали. А теперь хотят среди русских вождя найти, чтобы повел. Вожди, между прочем, штучный товар. Если о лесе, вождь — это мачтовый ствол, прямой, с лесной опушки. А мы опушечный лес почти весь вырубили.

— Бабушка, как моя кофта? Примерила?

— Собираюсь. Не за кофту страшусь, за себя в зеркале. — Старуха накинула на плечи платок, сразу поменяв себя под платком, в иную вводя себя роль по жизни. Пристарилась, прибеднилась, обыкновенной местной старухой стала. — Я с тобой. Дела буду тебе сдавать, хозяйка. До рублика чтобы. Сумку с завтраком прихватить?

— Термос с кофе, пожалуй.

— Чай, чай у нас пьют, хозяюшка. Или квасок. Или еще морс морошковый. Пошли, что ли? Вадим, ключи от дома на тумбочке в прихожей. Кмициц свои ходы-выходы знает. Если выпить надумаете, то загляните в холодильник или в буфет. Хозяйничайте, одним словом.

— Как моя охрана при вас? Не лезут не в свои дела?

— Пай-мальчики. Им и нравится быть пай-мальчиками. Разбойники, если молоды, как воск. Могут и честными стать, и грабителями. Какими лепить их станут. Здесь, вам следуя, ваши парни нимбы носят. Спасители, законопослушники. Наши крали в них повлюблялись.

— А они у меня и вообще не разбойники. Время разбойное, если вдуматься.

— Вот я и говорю. Воск. Иное подует что, они иными станут. Разбойник станет монахом, отшельником, пчеловодом или охранителем природы. Воск, воск. Но время пока разбойное. Пошли, хозяюшка.

Ядвига Казимировна укуталась в платок, подхватила сумку, пошла к выходу, себя готовя для улицы. А там, едва распахнулась дверь, ветер объявился, северный. Там, на улице, нетепло было, с ночи от дождя просыхали деревья. Там, на булыжниках, лужи рябили от ветра. Места суровые тут были, хоть и в лето вошли.

Вадим с порога смотрел, как две женщины, удаляясь, переступали через лужи. Одна, не узнать было в сутулости под платком, была Данута, его жена. Другая, сутулясь в платке навстречу ветру, была ее бабушка, вроде как теща ему. Он же тут, на пороге этого дома с котом у ног, — он был своим, становился своим. Ветру этому из тайги — своим. Трехречию в близкой дали — своим. Кот признал, терся у ног.