Лазарь Карелин – Риск (страница 50)

За столиком под каштанами разместились самые близкие. Конечно, Ядвига Казимировна, нарядная, с кружевным старинным воротом под подбородок. С ней рядом сидел доктор Ян. Был он чуть-ли не камзоле прошловековом. Полячка. Поляк. Они сберегли свои наряды. От дедов, от бабушек. Крепкие это были люди. Почтенные в городе. Были и подружки Дануты, а как же. Виолетта, которую хоть на любую сейчас московскую тусовку привози. Нарядная, от какой-то фирмы парижской платье заимела. А как же! Она была тоже в городе наиуважаемая. Зубы-то у многих тут перед ней себя раскрывали. Она тайное ведала о людях, как и доктор Ян. Чуток поменьше тайны, а все же. Ведала про боль и страх человеков, сограждан своих. Ее тоже чтили-почитали. Две пристарившиеся и родственно похожие дамы были. Подруги. Священнослужитель, странно худой, со впалыми щеками. Нынче-то, Господу услужающие, все больше полнотелые, пышнобородые. Этот, местный поп, был худ, бороду не завел, одет был в рясу, не новую, но опрятную. И глаза у него были промытые, светились. Неужто и в самом деле в Бога веровал?

И был тут, за этим центральным столом под каштанами, примостился у самого края, друг Геннадия, погибшего мужа Дануты, этот вот свидетель из былого. Был, был. Не обойтись без свидетелей из былого. Он робу свою таежную снял, кинул под ноги. В ногах у него и заплечный мешок уместился, собакой улегся в ногах и стал даже похож на собаку, приникшую к ногам хозяина. Чуть что, а роба таежная уже надета, мешок на плечо закинут. Чуть что, и сорвался в тайгу человек.

Виолетта поднялась, вскинула руку, потребовала слова. Все, конечно же, приготовились внимать, разом притихнув. Даже от соседнего стола подтянулись. Корешковая Клавдия подбежала, рот ладонью ужав, будто вспомнила, как эта нарядная дамочка совсем недавно в ее зубах шуровала. Подбежала, таща за собой Симакова. Он был в суете, не сидел за столом, распоряжался везде, во все вникая. Но тут рядом с Клавдией оказался, она его и подхватила под руку. Подвела, заставила смолкнуть. Да, Виолетта внушала если не ужас, то громадное уважение, хотя была мелковата, тощевата, замысловатый наряд пышной ее не сделал. Помолчала, задумалась, начала тост:

— Знаете ли вы, друзья, что тут у нас сейчас происходит? — спросила. — Свадьба? Верно. А еще что? — Поглядела на всех за столом, привычно всматриваясь в рты и рты, ибо была врачевательницей зубов. И рты ее слушателей ужимались, робели. Только Удальцов не сробел, ибо не знал тех мук, коими наделяла своих сограждан Виолетта. Пожалуй, и доктор Ян не сробел, усмехался вот, хотя был далеко не благополучен по части зубов, они у него были в щербинах, иные и притемнены. Но — свои пока.

— Слушайте! Слушайте! — поднял руку доктор Ян. А вот Олег Олегович, воспользовавшись мигом, когда все застыли глазами на Виолетте, взял да и смылся, робу и рюкзак прихватив, незаметно исчез — был и не стало.

— А то у нас сейчас происходит, продолжила свой тост Виолетта, — что, весьма возможно, мы сейчас с вами вступаем в новую полосу жизни. Не обещаю, что всем нам будет легко. Но вот души наши…

— Горько! Горько! — тихонько молвил доктор Ян.

Удальцов послушно вскочил. Поднялась Данута. Как можно было ослушаться доктора Яна? И разве не мил им этот древний призыв? Они приникли друг к другу. На глазах у всего города. Это не малость, когда так вот, у всего города на глазах…

— Ну, вы меня поняли, — сказала Виолетта и уселась, осторожно оглаживая нарядное свое платье. И почему-то опечалилась сразу, глядя на слишком увлекшуюся в поцелуйном обряде подругу.

А Дануте было радостно, странно было. Весь город смотрел, не осуждал. Случаются такие минуты краткие, когда люди отрешаются от недоброты своей, от завистливости, от готовности к пересудам. Случаются, редко, но все же перепадают людям такие мгновения. И сейчас так и расположились все к доброте, все к независти, все тут, кого углядеть могла Данута поверх плеча своего Вадима. Сильноплечий был он, надежный, она любила этого человека. И на весь город утверждала свою любовь. Она отникла от него, взяла под руку и повела. Верно, надо было им пройти от стола к столу, гостей поприветствовать надо было. И тех, кто близко сидел, и тех, кто вдали разместился. Обрадовало ее, что столы были заставлены одинаковой едой, что бутылки были на всех столах с форсистыми этикетками. Шепнула:

— Хорошо, что у всех на столах не скупо. Уж пировать, так пировать.

— Само собой, — кивнул Удальцов.

Он шел, ведомый. Он не главным сейчас был, она главной сейчас была. Своя всем тут. Он же был пришельцем. И только вот входил в особенность эту, в чувство это, когда человек начинает осознавать себя своим среди людей, даже ему и незнакомых. Он такое чувство в армии иногда ухватывал. Вдруг парни из команды, направленные на дело, на бой, самоосознавать начинали, что они одна сила, что они надежны друг для друга. Нет большей радости. Краткая радость все же. Затемняется вскоре. Но то было в армии, на службе, когда автомат в руке, когда смерть рядом, вокруг, в воздухе. Здесь, а сейчас, под мирными небесами, было просто в радость идти от столика к столику, вздымая бокал с вином, здороваясь, улыбаясь, идя следом за Данутой, которая была счастлива, светилась счастьем. Была она угадливо одета. Не лучше многих тут женщин, не попыталась перещеголять их, выставиться богатством. Скромное платье, в ее цвет. А какой у нее был цвет? Вот этот вот, вроде в синеву, как глаза. Догадался и Удальцов не выряживаться. В рубахе был, но из таких, что плечи облегают, воротом подпирая, прямя шею. Да, дорогая рубашечка. Но с виду скромная. И брюки надел тоже без затей, без всяких там фирменных нашлепок, хитрого кроя, когда ноги прямеют и у кривоногих. Ему не нужно было себя подправлять. Природа не обидела. Он шел вольно, обучен был такому шагу, он был армейской выучки, но той, когда солдат один действует, выстилает шаг, а не печатает. В крови жила разведка, был штатным ныне, а все же «альфовского» разлива.

Шли от столика к столику, прикасались в звон фужерами, шли в потоке приязни, улыбчивости, каких-то фраз одинаковых, но и разных, ибо люди были разные, всяк был сам по себе. Слова, впрочем, были не важны. Неверно это, что слова много значат, смысл их часто бывает сокрыт, неправдив по сути. Важным был этот вот ветерок, что ли, приязни, который скользил по дорожкам парка. Пьяных возгласов не было. Это уж потом начнется ор. Потом, потом. Не обойтись без ора свадебного. Но пока ветерок мягкий подувал, удалась на радость погода. Тут, в этих краях, капризной бывала погода, чуть что, и вдруг дождь, ливень. Тучи в темноту. Но пока и с погодой все удалось.

Так дошли они до самого дальнего столика. Тут сидели мужики, уже сильно поддавшие, не удержались, но вскочили, стаканы в звон свели.

— Отличной водкой угощаешь, хозяин, — сказал один из подвыпивших. Это явно был сезонный работяга. Расхристанный, хотя не поленился, галстук нацепил. И вообще, бывалый был, всматривался, оценивал и, хоть и кривовато, но улыбался. — Своя водочка-то, фирмы собственной. Я ребятам доверительно сказал, чтобы пили без страха. У себя на свадьбе фальш не поставит. Верно я говорю?

— Верно, — сказал Удальцов. Отпил из фужера, проглотил слова подвыпившего, попытавшегося омрачить ему радость.

— Надолго к нам? Или — перелетная птица? На сезончик свадебный? — спросил еще кто-то из сидевших за последним столом. Трудным оказался стол этот, трудны были его обитатели, как и всегда трудноваты бывают гости в конце свадебного стола.

Сами себе место в конце свадебного стола определяют, сами же и в обиду входят. А может, в обиде живя, и оказываются на чужом празднике? От таких обиженных и начинаются на пиру разборки. Но не тот был жених здесь. С ним было лучше в мире пребывать.

Да подоспели и парни в камуфляже, охрана Удальцова. Они знали, когда встать рядом. Это были из столицы парни. Все умели, если о драке разговор. Сам же жених этот недавно себя показал в перестрелке. Нет и нет, с ним затеваться не следовало. Невеста была тоже не просто там краля городская, а была она крепкой хозяйкой большой лесопильни. И не вдруг богачка, а наследница. Здешняя, словом. Нет и нет, с такими супругами затевать что-то, чтобы душу отвести, злобу потешить, ту самую зависть, про которую не хочется думать, а она уже в печенках сидит, — нет и нет, лучше поосторожиться.

А все же у последнего в парке столика Удальцову настроение поиспортили, как если бы кто мазнул по нарядной рубахе грязной пятерней.

Заслоняя собой Дануту, — кто их знает, разобиженных на самих себя, — Удальцов пошел от стола. Их проводили улыбками. Кривоватыми, не от души. А все же свадьба. А все же гости.

— Знаешь их? — спросил Удальцов жену.

— Перелетные птицы. Сезонят… — Холодно ей стало. Прижалась к мужу. И верно, налетел ветер, неведомо откуда взявшись. С разлива трех рек? Из самой тайги?

Впрочем, свадьба продолжалась. Издали донесся призыв:

— Горько! Горько!

Но за спиной послышалось короткое словечко:

— Ужо!

Удальцов обернулся порывисто. Нет, послышалось. Те, у последнего столика, все еще стояли, кривовато раздвигая алчущие губы.

— А мы собирались тихую гавань здесь обрести, — сказала Данута.