Лазарь Карелин – Риск (страница 49)

Удальцов взбежал в свою комнату, где уже лежали на кровати его вещи, которые успела разложить Ядвига Казимировна. Позволила себе. А как же иначе? Муж ее Дануты в доме появился, родной человек. И даже в графине коричневато изливался квасок. А как же иначе? Квасок этот Вадим уже одобрял, испив. Стало быть, в традицию следует квасок этот занести. Что еще? А вот, занавеска была отдернута. Верно, что можно и предложить глазам, как не речку серебром отлитую возле дома, синий, смелый мазок тайги неподалеку, как не эти беспечальные тучки в небе, пронизанном лучами.

Оделся быстро, по-солдатски, на себя в зеркало не поглядев, потому что зеркалили стекла окна, его, Удальцова, вписав в пейзаж, им и дополнилась картина. Он сам себя во все тут вписал. Где только не доводилось бывать, в каких красотах. Все не то! А вот тут было — то самое! Тут был его дом, нагрянул. А все потому, что в доме этом жила женщина, которую он полюбил? В женщине любимой все дело и было. Любовь здесь работала за мастера, а кисточкой ей помогал водить Господь. Так ли, нет ли, но, скорее всего, именно так.

Удальцов сбежал по лестнице в гостиную, в два прыжка одолев ступени. И сразу наткнулся на того, с кем разговаривала Ядвига Казимировна во дворе и кого ввела в свой дом. Столкнулись мужчины. Даже грудь в грудь ударились, друг друга оценив. Мол, в силе.

— А я к вам на минуточку, поприветствовать, — сказал пришелец. Его брезентовая куртка была в настое леса, еще не выветрилась в городе куртка.

Крепколикий, жаль, сильно облыселый со лба. Зубы крепкие, не изжелтившиеcя куревом. Улыбка красила пришельца, приветливой была. Не из доверчивых, не легкой вспышки, а приветливая. Такие не часто улыбаются, но улыбаются все же, если потянутся к человеку. Этот потянулся. Удальцов тоже к нему потянулся. Вот так, миг один, а сколь много случилось между ними. Приязнь случилась.

— Это наш краевед, — сказала Ядвига Казимировна, представляя. — А еще аптекарь. А еще лекарь. Но лечит таежной всякой-всячиной. Облепихой, морошкой, корешками. Справедливый к тому же. Словом, русский, глубинный. Не перевелись еще такие «во глубине сибирских руд»…

— Все рассказала, всю биографию мигом выложила и даже сверх оной, — сказал пришелец, снова улыбнувшись, старозаветно, когда умели медленно улыбнуться, но запоминаемо. — Аптекарь, точно, по тайге хаживаю, что тоже точно. Справедливый ли, про это не умею понять и никогда не пойму. — Он протянул Удальцову руку, было его пожатие крепким в ухвате. И в глаза смотрел, руку ужимая. — Зовут Олегом, по батюшке Олегович же. А фамилия для сих мест весьма громкая. Строганов я. Не поручусь, что из баронов-графов, которые от Ныроба до Перми тут всем когда-то владели, все же Строганов.

— Какая-то веточка от Строгановых тянется, тянется, — сказала Ядвига Казимировна. — Все мы веточки. Я, как бают, от князей Вишневецких росточек чахленький. А все же, но, может, и от Радзиевиллов. А — что? Начало у каждого где-то ж начиналось. Вот Олег Олегович, Строганов наш, аптекарь здешний, он, я уверена, из прямых наследников. Стать есть.

— Слава не великая, если по официальной тропе следовать, — заметил негромко Олег Олегович. — Богатеи солеварни держали, заводы, города подмяли, что Соликамск, что Усолье. Иные из этого рода поморских крестьян, разбогатев, к царям приблизились. Баронами стали, графами. И чудили иные. И кровь народную, так сказать, сосали.

— Все сосут. Но не все край поднимают, храмы возводят, гимназии. Все норовят во графья, но не все за Родину в бой идут. — Распрямилась Ядвига Казимировна, важной стала. — Мои предки тут почему оказались? В ссылку за пороги угодили. А за что? А за то, что Польшу свою хотели независимой сделать. Не лизоблюдствовали. Слаб человек, жаден до чинов и званий и до денег жаден. Но все же случаются и среди людей люди. Вот так… — Ушла, поняв, что сказала слова торжественные, когда и верно, надо после оных торжественно ж удалиться. Сцена. Мы все играем в пьесе, имя которой жизнь.

И вот, на сцене остались двое: Удальцов и Строганов. И еще Кмициц откуда-то вышагнул, доверчиво отираясь у ног мужчин. Кот тут был кстати. Режиссер, случись ставить ему спектакль, где затевался мужской разговор, мог бы и до кота додуматься. Но кот на сцену не дал бы себя вывести. А тут сам появился, создавая правду жизни.

— Наслышан про вас, — сказал Удальцову таежный пришелец. — И даже как-то по телеку усмотрел. И в газетах почитывал. Урывками, правда. Но важно глаза в глаза. Вы, Вадим Иванович, взяли в жены женщину, которая в замужестве первом была…

Эта женщина как раз возникла на пороге. Напрягшись, ужав губы, стояла. Спросила, подойдя:

— Объявились?

— Объявился.

— Долго это вы в бегах пребывали. А я замуж выхожу. Вышла.

— Жизнь продолжается, Анна Сергеевна.

— Как он вам? — Данута прямой вопрос задала, может, и неуместный. Но уместность вопроса еще себя подтвердить сможет, когда ясно станет, что за человек явился, кем он был Дануте, ее мужу покойному.

— Вот, разглядываю бесцеремонно. — Олег Олегович улыбнулся, скрасил улыбкой слова, эту явную бесцеремонность разговора. — Вроде, из случая, но не случай.

— Бывают и счастливые случая.

— Вы тут поговорите, а я пойду, — сказал Удальцов. И пошел к двери. В спину услышал:

— Он был другом Геннадия. — Данута тихо проговорила, но расслышал Удальцов. — Пойми, прошлое не может не окликнуть.

Удальцов вышел из дома. К синеве в дали таежной. Там, в тех местах, и был убит муж Дануты. Окликнула тайга прошлым. Из близкой дали окликом.

Нельзя было откладывать с браком, в этом городе не смогли бы понять, что он и она считают себя мужем и женой, да недосуг им, вишь, расписаться. Как это? Если не в храм, понятно, не из девушек, из вдов невеста, да еще от погибшего мужа вдова, если не в подвенечном платье, не перед священником, то уж в загсе-то необходимо — нужно побывать. И чтобы торжественно все было, с цветами, с обрядной суетой, машины бы чтобы у подъезда мэрии, где был загс, столпились бы. Если такой брак, как этот, то на весь чтобы город праздник. Самая богатая женщина в городе и уважаемая к тому же, музеем Пушкина и Мицкевича «за так» руководит, его пополняя и на всю страну прославляя, если такой брак, когда мужем становится некий герой из пришельцев, некий спаситель — во истину! — города их от черного волка, от мафии избавитель, то уж извольте и закатывать свадьбу на весь город. Потом и даже вскоре, эта свадьба войдет в легенду. С нее и началось тут избавление, одернулись с небес черные тучи. Проглянуло солнце.

Свадьба на весь город. Да и понаехали из даже Соликамска, из даже задымленного города химиков Березников, из даже самой Перми. Что там, из самой Москвы десант нагрянул. Это друзья жениха. Его команда. Их, как витязей, в городе отличали. На свадьбу эти московские явились в камуфляжных костюмах, иные и не пряча автоматы. Впрочем, очень нарядные были и в диковенных ошейниках этих, что «бабочками» зовутся. Ну, прямо как при инаугурации генерала Лебедя, которую показывали по всем программам телевидения. А что, и у нас, в Трехреченске, не хуже торжества. И даже, если подумать, то и выше по рангу. Не политика тут правила бал, а — Любовь.

Явился в числе первоприлетевших и Юрий Симаков. Сразу стал всем руководить, деньгами сорил. Не понял, не сразу уразумел, что не в деньгах суть дела. Город праздновал свадьбу, но и избавление. Праздновалась надежда. Ликовали люди.

Но, конечно, как бы и встарь поступили, когда народу выкатывались на площадь бочки с водкой и пивом. Удальцов велел сделать так же, почти так же, чтобы площадь перед мэрией стала бы открытой для народа, чтобы угощался бы народ и питьем и едой. Как когда-то — молва жива! — бывало, когда тут Строгановы в разные годы и в разные столетия пиры задавали. Поводом бывали и их собственные юбилеи, рождения и свадьбы, но и тогда гуляли, когда храм бывал возведен, солеварни новые запускались. Еще помнят в этих краях, как один из Строгановых, женясь на красавице с фантазиями, по ее капризу, лето в зиму обратил, повелев все дороги и все придорожья в городе Соликамске солью засыпать под снег. И на санях невесту к храму подкатил, полозьями скрипя до изморози в спинах. А что, и нынче так же. Говорят, что в Москве, совсем недавно, когда Никита Михалков, боярский сын, снимал свой фильм, он всю Красную площадь щедро усыпал солью, ибо снимать приспичило зиму-зимушку на Москве летом. А мы чем хуже? Только у нас не фильмы крутят, а замуж красавицу и умницу местную выдают. И у нас тут от разбойной мафии вышло избавление. И герой-избавитель, тот, кто убил черного волка, сам под пулю угодил, но уцелевший — хвала Господу? — сам этот герой и берет в супруги красавицу трехреченскую.

В колокольный звон погрузился город. Великий праздник развернулся. Не церковный, не про Конституцию, не в честь кого-то, а в честь своей радости, в честь — надежды. Наново заживем! «Горько, горько!» Это вам повыше присяги будет на Конституцию, которую могут и переписать.

Расписали их в загсе, уныло поздравив, вышли они на площадь. А вот там уже столы в парке расставлены были. Много столов, во всех аллеях установлены были. За один и усадили молодых. В самом центре парка. На круглой площадке, где цвели белыми свечами в небо с десяток каштанов. Везде были ели да сосны, а тут возносились каштаны. И тут еще портрет Ленина из мелкого крошева кирпичного был установлен. Среди каштанов. Неподалеку от березовой рощи. Центральнейшее место в парке. Портрет был не шибко большим умельцем сделан. Но Ленин сам на себя все же походил. Можно было узнать. И не был этот из кирпичного крошева, из былого-то крошева человек-вождь по нынешним временам поруган, выщерблен — нет, не был. Цел остался. Стоял в должном наклоне среди каштанов зацветших ныне, в середине северного лета. Щурился Ильич.