Лазарь Карелин – Риск (страница 48)

Кот Кмициц принял Удальцова без паники, не скрылся, а даже выгнул спину и потерся разок-другой о брюки. Коты настолько мудрее людей, что кажутся незамысловатыми. Но Ядвига Казимировна своего кота читала внимательно. И она изумилась поведению Кмицица.

— Принял! Узнал? Возлюбил! — восхитилась она. — А он у нас ошибок в человековедении не допускает. О, нет. — И старуха сама мигом разжалась, подобрела, стала домашней бабушкой. Призналась, упав устало в кресло:

— Заждалась вас! Да и дела лесопильные уже не по зубам мне. Данута, отчет у тебя в комнате на тумбочке. Как кажется, разворовать товар я не позволила. Да и то правда, что рабочие-то уже смекнули, что будет, если что, когда хозяйка вернется со своим стрелком. И его охранники все время меня сопровождали. Страх, что ни говори, созидательная сила. Кофе будете пить? Данута, ступай на кухню, сама берись за дело. Я устала, ожидая вас. Ждать да догонять — нет ничего хуже. Вадим Иванович, а как там Москва, управились?

— Управился.

— Отомстили?

— Отомстил.

— И правильно. Надо мстить негодяйству. И что же дальше?

— Вот, приехали, бабушка, — вступила в разговор Данута. — Дел и тут невпроворот. Или не так?

— Усидит ли? Удержишь ли?

— Держать не собираюсь. — Данута нервно себя вела, похаживала по своей столовой-гостиной, что-то переставляя на свой лад, что-то просто трогала кончиками пальцев. Вдруг подхватила кота, прижала к груди. Кот дался, повис, заурчал. Он был умен, и он понял, что следует именно в сей миг людских недоумений покорно повиснуть и наивно заурчать.

— Подарки! — вспомнила Данута. — Мы навезли кучу подарков! И тебе, мой хвостатый друг, и тебе тоже. Какую-то жратву заморскую. «Девять жизней». Целую упаковку в двенадцать коробок. А тебе, бабушка, кофейник электрический. Чудо-кофейник, сам варит, сигналы подает. И куртку из самой Швеции. Я примеряла, теплая, на осень как раз. И еще, еще и еще… Сейчас вручать?

— Потом.

— Когда потом-то?

— И кофе потом.

— Когда потом-то?

— Я побежала, дела. А с дороги вам следует под душем постоять. А уж потом… — Старуха молодо, припоминая, распрямилась, стремительно шагнула к двери. — Слетаю на рынок за земляникой. Заказала.

Ушла. И Кмициц важно удалился в свои в дому укромности. Умный кот.

Никакого плана у него не было, когда согласился на предложение Дануты взять и укатить в Трехреченск. В Москве-де он свое дело исполнил, воздал за друга, поймал киллера и даже усадил за решетку заказчика убийства, — вот и надо было передохнуть, что ли. Или, если точно, укрыть себя от ответных ходов тех, кто тоже умеет мстить. Плана не было, но идея Дануты сама по себе показалась верной.

И вообще, потянуло в этот самый Трехреченск, счастьем озаренный городок, из сказки будто. Этакий Ново-Китеж, где случилось ему полюбить. Мы всегда возвращаться готовы к местам, где ухватили хоть кусочек счастья.

Мигом собрались, поехали. Сперва до Соликамска самолетами, с пересадкой в Перми, потом из Соликамска по Каме — Вишере — Колве до Трехреченска на катере-пароходике, на котором уже плыл однажды. И вот он дома, у себя, где даже кот его признал своим.

Вдвоем остались. Не полюбовники, а признанные, как супруги, поощряемые старой женщиной, которая все помнила, ибо память не стареет. Это было не без странности ощущение. Не надо было таиться, все было в их праве. Все было в этих стенах их владениями, но главное, что они совладели, он — ею, она — им. И они повели, очутившись в праве своем супружеском, иначе, чем украдкой когда. А — как?

Она вышла к нему, приняв душ, обмотавшись махровым полотенцем, мокроволосая, как русалка, но русалка у себя дома, в своих владениях. Расчесывала волосы, подходя. Приникла сразу и доверяясь. Он тоже был еще мокрым, еще не успел себя полотенцем обсушить. Она этим делом и занялась. Оберегая его плечо все еще под прилипчивым бинтом, губами касаясь его губ, что-то собиралась сказать ему, но раздумала, а все и без слов между ними было сказано, угадано, решено.

И как потом на еду накинулись на кухне. Бабушка, и его теперь бабушка, наготовила много чего. Под салфетками возлежали кушанья. Самые раззамечательные, изысканные, умело разложенные. А они накинулись на куски отварного мяса, на соленые огурцы, на хлеб, испеченный дома, в русской печи, еще горячий, ноздреватый, с дивным дыханием.

Ели, не присев, ели, руками подхватывая куски, вглядываясь друг в друга. Полотенца с них сползли к полу. Если б кто бы и заглянул с улицы в окно, — ну и что?

Послышались в передней шаги. Это вернулась с рынка Ядвига Казимировна. Застукает их нагишом на кухне. Ну и что? Семейные тайны-то, всякое случается.

Но шагов было много, не одна явилась бабушка. Кто-то чужой заглянет на кухню? И это не беда. Впрочем, можно было и одеться. Она — в халат нырнула, короткий и откровенный. Он пижаму натянул. Вот и все. Чем занимались тут? А тем и занимались, чем положено, когда и двух месяцев нет, как они стали мужем и женой. Он вдруг опешил, шепнул:

— Надо бы расписаться, Данута.

— И я подумала.

— Или даже в храм взойдем, как мечтали.

— Нет, Вадим. Геннадий погиб, а не своей смертью умер. Убили его. К алтарю душа не пускает. Да, кажется, и нельзя. Но в мэрию затащу тебя.

— Это я тебя затащу. Объявим? Вот соберутся гости, и объявим. Нынче же.

— Нынче же. А им будто невдомек.

— Ты людей не знаешь. Пересуды, намеки. Зачем это тебе?

— Оповещай. Но, учти, я с характером.

В дверь кухни постучали. Осторожно, деликатно.

— Бабушка, входи! — крикнула Данута.

Дверь тихонько приотворилась. На пороге стояла не Ядвига Казимировна, а Клавдия, та самая корешковая Клавдия из таежной заимки, у которой еще недавно был щербатый рот, а теперь цвела она золотозубой улыбкой. В протянутых руках была у нее плетеная корзинка, в которой рдела земляника. Дух ее сказочный, пленительный, неземной, хоть и земляникой была наречена, мигом ворвался в кухню и озарил тут все, прочие запахи влекущие потеснив.

— Это вам, с прибытием! — сказала Клавдия, сверкая золотом. — А уж мы заждались. Очкастенький тоже с вами явился? Нигде не видно.

— Через недельку прибудет. Доделает дела московские и появится. Здравствуй, Клава.

— В Москве какие у него могут быть дела? — сказала Клавдия, гася улыбку. — Самые-рассамые дела у нас тут начинаются. Город-то ожил. Будто порчу сняли. Мы, Вадим Иванович, о вас даже молебен выслушали. Во здравие и чтобы невредимым явился. Как о князе каком. Поп наш из молчунов, а тут целую речь произнес. Ваши парни, охрана от вас, строго ведут себя. Но глазами зыркают. Верно говорите, что очкастенький через неделю прибудет?

— А ты позвони ему, поторопи, — сказал Удальцов.

— Как это?

— А проще простого. Дам тебе телефончик, номер наберу — и говори. Пошли, сейчас и позвоним. — Удальцов принял у Клавдии корзинку, бережно передал ее Дануте.

— Как это? На почту, что ль, бежать? — насупилась Клавдия.

— Зачем же? — Удальцов приобнял Клавдию, повел в комнату. Там где-то, среди вещей нашел свой «сотовый», который ему был не нужен пока. Уехал, отгородился от Москвы, отгородился от дел. Но Симакову, раз такая спешка у женщины, грех было не звякнуть.

— Что, влюбилась? — шепотом спросил Удальцов у Клавдии.

— Заинтересовал мужик, — шепотом же ответила Клавдия. — Положительный. Не курит. Не пьет. И в плечах силенка. А что глаза с прищуром, так это от вашего московского угара. Здесь он быстро проморгается.

Удальцов нажимал тем временем на кнопки, долго набирал, но по памяти, а потому стал казаться каким-то фокусником. И никак не могла поверить Клавдия, что фокус у него получится.

— Ты, Юрик?! — вдруг выкрикнул фокусник и быстро передал аппаратик Клавдии. — Говори, женщина!

Клавдия недоверчиво, осторожно приняла в ладони телефончик, прижала к уху. Робко окликнула:

— Ты ли это, очкастенький?

— Я! Я! — заорал телефончик.

— А почему в Москве остался? Да я это, Клавдия! Помнишь, еще в баньке ко мне пристраивался?

— Помню! Как же? — раскричался в трубке Симаков. — А ты-то как?

— Помню, — потаенно отозвалась Клавдия. — Ну, припожалуй, что ли… Она, стыдясь, от Удальцова ладонью рот укрыла, да тот и не смотрел и не слушал, отошел в сторону. В окно глядел. Там, во дворе дома Ядвига Казимировна разговаривала с каким-то пришельцем. Был высок, даже издали сильным показался, из мускулов сплетенным. Лысоват, поджар, по-таежному одет в брезентовую робу. Высокие были для болота сапоги. И еще заплечный мешок приник к плечу, природнился. Из леса такие мужчины выныривают, а тут — из тайги. Вынырнул, что-то прикупит в городе и снова в свои лесные чащобы унырнет. Таким открылся Удальцову собеседник Ядвиги. Умел Удальцов, военный человек, сразу угадывать про мужчин, кто да кто, чем силен, где слабина в нем. Угадывать и надо было. В бою неведомый подвести мог. И нынче угадывать надо было, да не хуже, чем в армии. В делах, какие делал нынче Удальцов, тоже надо было быть уверенным в напарнике, в спутнике. Бой не бой, а сражение все время шло. И даже и постреливали в ином бизнесе. И даже… Да вот и он недавно пулями обменялся с одним бандитом. А совсем недавно киллера по свою душу заарканил, расколол, вывел на заказчика. Читать людей, что тогда, когда был военным, что теперь, когда стал бизнесменом, уметь надо было. И мигом чтобы прочтение состоялось. Первый взгляд, первая оценка — и в бой или работу, если проверил человека. Этот, во дворе, был из надежных по первовзгляду. Надежный — и все. Да и Ядвига Казимировна, разговаривая с ним, все время рукой дотрагивалась до его груди, до плеча, как друга лишь можно потрогать, удостоверясь в нем.