Лазарь Карелин – Риск (страница 47)

— Ясно, когда большие деньги есть… — Как-то сразу заскучал Глушаев, в иную, не его и не для него, непонятную жизнь заглянув. — А парни мои, помните, погодки-матросики, они на берег сошли. Подались в город. Там у вас, в Трехреченске, мафию недавно разгромили. Теперь там вроде бы можно русскому человеку поспокойнее зажить. Стрельба, говорят, была, бой настоящий. Наших, уральских, если совсем возмутить, то пощады не жди. Если нас… — Глушаев вдруг смекнул, вскинулся: — А это не вы там, товарищ Удальцов, порядок наводили? Ha-ко, а я вам рассказываю! Смотрю, быстрый человек. Мафию под ноготь, красавицу под венец. Новый русский, одним словом. А дальше что? Для народа или для себя? Кто вы, если по совести? — Всмотрелся Глушаев в Удальцова, так близко сунулся к нему, что козырьком фуражки в лоб уперся. И все свои морщины приблизил, измученностью жизни, водкой — а такая и жизнь, что нельзя не выпить, — приблизил к Удальцову.

От вопроса было не уклониться, как и от козырька фуражки, и от глаз испытующих. Удальцов не стал уклоняться, ответил, как себе бы мог:

— Не пойму…

— Тогда ясно, — сказал Глушаев, довольный ответом. Отодвинулся. Зашагал куда-то по делам капитанским. Сходя с кормы, оглянулся: — Честный человек разве что нынче может понять? — Спросил и резко заключил: — Понять невозможно! Беда!

Удальцов к воде наклонился, ладонью зачерпнул тихую воду. Камскую ли, вишерскую, колвинскую? Понять было невозможно. Тишину зачерпнул, но и неотвратимость, как судьбу. Река, три реки слились в силу неотвратимую, как судьба. Места эти были судьбоносными, серьезными. Если вдаль вглядеться, синей полосой обозначалась тайга. Из нехоженых места. Из неведомых и поныне.

На палубу вышла Данута. Ее сразу обвеял ветер, все одежды вздул, а где и натянул. Будто из воды вышла нагая женщина. Устыдясь, она отбивалась от ветра, смирялась перед ним. И перед этим, там, на корме, жадно глядевшим на нее.

Она подошла, запыхавшись. Приникла, дыша рекой, им дыша, своим мужчиной.

— Хорошо у нас тут, правда?

Постояли, обнявшись. Что еще будет — кому знать? Господу лишь. Но сейчас им было благодатно, хорошо.

— Скоро дома очутимся — шепнула она. — Скоро, скоро, скоро.

Круто взметнулась берегом пристань. Понизу швартовались кораблики. Высадившись, пассажиры долго должны были брести по крутому склону, чтобы взойти к городу. Но еще от кромки воды открывались глазам прибывших купола церквей. Чем выше всходили, тем выше вздымались церкви, себя кружа. Вспомнилось Удальцову, когда первый раз подплыл сюда, что подумал о Капри. Там тоже в небесах открывался городок. К небесам сейчас и всходил со своей Данутой. Какой там островок в Италии? Вот где обрел он островок Италии. Здесь, на самом краю севера уральского. И тут, кстати, полыхало сейчас горячее солнце, и морем пахло от речных просторов.

Нина и Николай шли поодаль. Набралось у них вещей сверх меры. Как же, побывали в Москве. Да и нужно было и то и это, когда стало ясно, что будет ребенок. Волочил Николай сумки и сумки. Ничего, сильный парень, а своя ноша не тянет.

Удальцову тоже всходить пришлось не без груза. Тоже и его Данута что-то там набрала в столице. Деньги были, денег было немерено. Отчего и не позволить себе, когда глаза разбегались. Глаза-то были по-былому устроены, когда ничего невозможно было купить из того, что подманивало. Но теперь она была здешней совладелицей миллионного дела. Да и он, ее загадочный муженек — ведь муж, так ведь? — он был богат, был несуразно как-то богат. — Откуда богатства? Понять невозможно было. В чем-то участвовал, что-то проворачивал, люди ему служили, и было их у него на службе много разных и всяких — людей и людишек. Нечестно разбогател? А как это — честно по нынешним нечестным временам? Про себя она знала, что у нее честное дело. Про себя про это помнила. Но ее дело, если сравнить, было крохотным. Так и будет крохами прибавляться. Он же, ее Вадим, уже мог все, почти все, а на ее фантазию трехреченской жительницы, уральской глухомани царевны, и вообще был каким-то крезом, что ли. Хочешь, залетай с ним в Италию, покупай там дом. Хочешь, кати с ним в озерную Финляндию, покупай там яхту и плыви, плыви из озера в озеро, из голубизны в голубизну. Он упомянул как-то, что у его фирмы есть три вертолета. Он и про самолет как-то помянул, что если надо, будет и самолет, находится где-то поблизости в готовности «номер один». Его машина, «шестисотка», была ею уже освоена. Сама разок посидела за рулем. Странно было вести эту машину, она угадывала мысли, кидалась, чуть руки прикасались, а мысли возникали. Из мечтаний, из снов была машина. И она, эта машина, была его, и ее тоже. Вот так. И все же, все же, а все же…

Удальцов, таща сумки, поглядывал на свою Дануту, шедшую на шаг впереди. Легко шла, напрягая бедра, но легко ступая все вверх да вверх. Он знал многое про женщин. Но такую, всходящую на полноватых ногах, такую прямоспинную, смело вскинувшую голову, такую в своей судьбе он не мог вспомнить. В первый раз досталась такая. Королевнами их зовут. Он вспомнил ее разно, все время припоминал ее всяко, не мог призабыть ее, какими бы делами ни занимался. Она была в мыслях, стояла рядом, шла, как сейчас, легко и статно, его шла женщина, его ступала королевна. Он был в нее влюблен, как это? — а по уши. Вот теперь и понял это выражение: влюблен по уши. Точнее не скажешь.

Она оглянулась, услышав его мысли, горячий ток их. Окликнула:

— Скорей, скорей!

Ясно, про что подумала. Он тоже про это же подумал. Там, в доме ее бабушки, когда все началось у них, в той же комнате с бревенчатыми из древности стенами, кедрами вековыми, они вот-вот и опять очутятся. А кедровый дух пьянит, а там в окошко река, сверкая, легла, а там небеса синеют над близкой тайгой. Или звезды в небе. Она пошла быстрей, и он, ее нагоняя, обгоняя, подхватив под руку, пошел так шибко, словно каждая минута у них была на счету, каждый миг промедления был горестной потерей.

Запыхавшись, будто запыхавшись, подлетел к пристани громадный «Додж». Выскочил из машины водитель, смутно знакомый Удальцову, из его команды парень. Кинулся отбирать вещи. Виновато молвил:

— Пароход пришел на двадцать минут раньше времени.

— В течение сходное угодил, — сказала Данута. — У нас на воде струится время, а не тикает.

Из «Доджа» выпорхнула ее подруга Виолетта, тонконогая и горделивая. Оправила строго платье воздушно-кружевное, кинулась к подруге. Не целовать, а оглядеть с близкого расстояния.

— Ишь, столичная, как вырядилась! А глаза-то какие там завела! Счастлива, да!? Вадим Иванович, с приездом домой. А что, коль похитили нашу первую красавицу, то вы, стало быть, уже и сами наш.

А он и сам сейчас — «нашим» себя здесь почувствовал. Городок этот переживал свой краткий миг лета, уральского, северного, когда все становится в природе прекрасным, но на краткий миг. На кратчайший. Зато и хорошо в таком на краю света городке, когда во всю оказывает лето, когда во всю набирают от солнца и дерева, и стены домов, и даже вот булыжники пристаньской, отчасти базарной площади. И эти купола по кругу на холмах или хотя бы возвышениях, и они в лето, в солнце себя окунули, засверкав матовым золотом. Быть тут своим, стать своим казалось прельстительным. Он себя в радости ощутил. Впереди еще будут скверные денечки, дожди зарядят, грязью замесятся улицы, ветер станет терзать стены и кроны, — все еще будет в этом северном городке, тоска тут на душу найдет. Но пока… А пока, и даже летним распрекрасным деньком, из каждого старой стройки дома струился печной дымок. Не было газа, тут готовили и летом себе пищу, разжигая русские печи, печурки, какие-то и совсем из древности камельки. Тут было все таким же, как век назад, два века назад. Побыть тут было милым делом, обосноваться, себя отдать этому городу было бы нелепо.

А все же, сейчас, тут было хорошо, душа возрадовалась. И это был родной город Дануты. А она вот извертелась, глядя жадно на свой городок, всматриваясь и в близь и в даль, в лица встречающих, в себя вглядываясь. Узнавая, не узнавая, чему-то дивясь. Иная вернулась, а потому и дивилась, чего-то в самой себе не умея понять. Она-то сюда надолго? Что ждет ее завтра уже? А потом, потом, а потом?

Ее обняла, разглядывая, бабушка, прижала к себе, отодвинула сразу, изрекла, припечатывая:

— Похудела там, но ничего, в порядке девка вернулась. — Поцеловала как-то по старинному, прикоснулась губами, как клюнула. Ей надо было, мудрой старухе, понять, какой из Москвы вернулась ее внучка. Счастлива ли с этим рослым да загадочным? Старуха оглянулась на Удальцова. Что ж, он стоил краткого поцелуя, стал своим. Что ж, да, это так, — своим стал, признала.

Покатили через город. Впереди «Додж», который мог вполне сойти здесь за «шестисотый Мерседес» — столь был величав и даже устрашал. За ним две «Нивы» сопровождения, где сидели крепколикие с автоматами. Но это были стражи порядка, люди Удальцова, их привечали. Избавители ехали. Те самые, которые искоренили, выпололи тут мафию, прихватив и городского мэра, купленного мафией с потрохами. Город помнил все. Свежая была история. Но и через сто лет ее будут вспоминать, превратив в легенду. Была на город порча накинута, но явился некий муж хоробрый, в бой вступил, порубил эту порчу, как головы рубили некогда драконам. Будет непременно такая легенда. Старинные города и живут легендами, украшая себя былым, чтобы не прозябать в действительном.