Лазарь Карелин – Риск (страница 46)

Охрана этой дачи знала Удальцова. Знала она и Симакова. Свои были люди, почетные заявились гости. Пропустили без единого слова. Даже вытянулись, хотя и были в штатском.

Дом как дом. Для милой этой дамочки, Ирины Зайцевой, знакомец. В такие и захаживает к безгалстучникам. Много простора, много богатой мебели, ковры пушистые, новенькие, всякие разные вазы по углам. Вылизанный дом, богатый молодым богатством.

Стремительно шел по комнатам Удальцов. Следом волоча киллера, шел Симаков. Ему помогал Дима, пиная и пиная этот выпустивший воздух мяч дворовый, а если точно, то мешок с костями. Замыкал шествие прокурор. Был он в форме, погоны его взывали к законности, к строгости. Но шел понуро, шел, будто приговоренный.

Хозяин дома был в своем кабинете. Просторном, причудливо заполненном какими-то из юношеских мечтаний предметами. Этот здесь хозяин был с детства, как видно, зачарован военными играми. И сейчас, став куда как взрослым, в своем кабинете домашнем воспроизвел военную тематику во всю ширь мечтаний и своих ныне денежных возможностей. Стены были увешаны саблями, кинжалами, словом, клинками. Иные и издали бахвалились древней силой, исключительностью музейной, своей наверняка громадной ценой. Тут были по стенам развешаны и знамена, символы боевые. Над креслом провис громадный стальной клинок. Стол был без бумаг. На нем чернильный прибор лишь установился. Это был из серебра выкованный танк. Чернильница-танк. В деталях наиточнейших. Казалось, танк готов открыть огонь, чуть что. Ствол могучей пушки был направлен на дверь, на входящих.

— Вадим! Какими судьбами! — кинулся навстречу Удальцову хозяин кабинета. Он был в халате, готовился ко сну.

Удальцов уклонился от распростертых рук. Да хозяин и смекнул уже все, углядев зорко и испуганно киллера. Углядел и метнулся назад к столу, чтобы нажать на кнопку, вызвать охрану.

Но тут выдвинулся вперед прокурор. Оказывается, мог быть решительным. Сказал, возвысив голос:

— Вы арестованы по обвинению в убийстве и в подстрекательстве к убийству. Прошу, руки вперед. Не дергайтесь, наручники у нас плохо отшлифованы. — Запасливым оказался прокурор, достал из кармана наручники.

— Да вы что?! Да вы кто?!

— Старший советник юстиции, следователь по особо важным делам Прокуратуры России. Руки, руки прошу.

— Да я вас с землей сравняю!

— А меня, Ваня? — спросил Удальцов. — Меня решил убрать с помощью киллера? Придумал наивный вариант. Василия Блинова убрал. Герой. Вот тебя бы размазать по стенке…

— Ордер! Выкладывайте ордер! — Хозяин кабинета никак не мог схватить трубку телефона, ему Симаков мешал. Сильный он был, этот очкарик. Стальными пальцами ужал руку, потянувшуюся к телефону.

— Да ты знаешь, Удалой, что творишь?! А ты, прокурорская душа, знаешь, что с тобой сделают?!

— Кто? — заинтересовался прокурор. — Руки, руки.

— Да вас просто не выпустят отсюда мои люди! Не поручусь, что..

— Выпустят, — сказал Удальцов. — Они и меня знают. Выпустят.

— Выпустят, так думаю, — подтвердил прокурор. Стал он повеселей, что ли. Ну, как человек, делом занявшийся, правым делом. А это для прокурора, как глоток чистого воздуха, — правое дело. Тоска берет, когда все в духоте да в духоте пребываешь!

— Руки, руки! — гаркнул Серго Феодосьевич, сын секретаря райкома, внук попа.

И хозяин кабинета покорился. Но сказал, руки подставляя наручникам:

— Завтра же вам меня выпустить придется. Завтра же с вас сдернут погоны.

— Нарушаю, это так, — согласился прокурор.

— Но во имя Закона, — сказал Удальцов.

Они тронулись через дом в обратный путь. И никто их не остановил. Сбежалась охрана, сильноплечие встали в дверях. Нет, не вступились за своего хозяина, померк он в их глазах, когда углядели его в наручниках. Эти, в услужении парни, знали, что не тому человеку служат, кому было бы радостно служить. Деньги большие зарабатывая, все же в смущении пребывали. Знали…

Ждали… Вот и дождались. Не захотели вступаться за хозяина в наручниках. Да и повел его один из им известных, из своих. Этот Удальцов был из «Альфы». Подполковником был в недавности. Среди своих звали его Удалым. Он и повел, Удалой. Значит, за дело.

А хозяин этого дома, крупный мужчина, сильный, наглоликий, сник в наручниках. Мигом изверился в себе, поняв, что изверились в него. Он шел понуро, он шел, в злобе пребывая. Был он неприятен в своей ярости.

Но уже прикидывал, конечно, что станет делать, какие станет рычаги нажимать, чтобы вызволить себя. Смекал, прикидывал, пребывая в ярости, но и поникая. Без единого слова покинул свой дом. Не крепостью дом оказался. И охрана оказалась без преданности.

Удальцов вернулся в свой купеческий домик, где ждала его Данута. К ночи время подошло. В доме все спали. Бодрствовали, конечно, парни из охраны. Вот, охранялся и этот купеческий дом, как некая крепость.

Удальцов заглянул осторожно в комнату, где стояла кровать, укрытая пышной периной. Там, утонув в перине, спала Данута. Не дождалась, заснула.

Он прошел, крадучись, через комнату, в чулан тут, где оборудован был современный, в блеске зеркал душ. Разделся, встал под душ, попытался смыть с себя все случившееся. Не подошла холодная вода, поменял на горячую. Она тоже не подошла, не вымыла из памяти все случившееся. Он закрутил кран, вышел, в зеркалах себя углядел, не узнал себя. Поменялся, не собой стал. Бинты у этого человека повисли на плече, вода их смотала. Он сдернул бинты, бормотнув:

— Как на собаке!

И пошел к Дануте. Нагой, мокрый.

Нет, она не спала, она ждала его. Утонув в жаркой перине, ждала. Обняла, обхватила, погружая в свой жар. Шепнула:

— Увезу тебя! Хоть связанного! Свяжу тебя… Свяжу тебя…

За окнами начался дождь, летняя грянула гроза. Молнии засверкали, светя эту комнату, с ликами иконными в углу, и этих двоих светя, сомкнувшихся, забывшихся, нареченных друг другу Судьбой.

ЧАСТЬ 3

Трудно поверить, когда тихо на реке, что она может встать на дыбы. С чего бы?

Тихо самоплывет река, а помнил ее вздыбленной, в завесе опрокинутого с небес дождя. Река тут не одна, их тут три, совпавшие в одном разливе. Могучая Кама накатывает волны, почти вровень с ней река Вишера, у которой и на особицу от Камы норов, младшая все же, впадающая. И река Колва, струйная, рыбная, с порогами невдалеке. Но слилась со старшими реками, как бы покорилась им, унялась. Три реки, три силы, отдавшиеся сейчас покою. Небеса смотрятся легкими тучами в прозрачной воде, солнце в воде гасит жар. И тишина особая — вода не шумит, когда себя несет, но и не безмолвствует. А все же тихо тут, и на душе спокойно, отбежали заботы.

Удальцов стоял на корме маленького пароходика, того самого, на котором в конце мая в бурю поплыл от Соликамска к Трехреченску Не верилось, что была тут буря. Дождь стеной изливался. Волны, как на море в шторм, вскакивали за борт, мотая кораблик из стороны в сторону. Но он плыл, и доплыл. И его до места доставил. Куда? А в тишину, в неведомое сбегал, вдруг устрашась.

Тишины не обрел. Страх, а вот страх в себе изжил. И все, что случилось с ним потом, оглядеть невозможно, как это широкое трехреченское пространство. Берегов впереди не видно. И по краям не видать берегов. Размахнулись реки, уйдя вширь. Случились и с ними в размах события. Не обдумать, не выстроить в цепочку. Все еще гудит в ней. Но одно вытончилось чувство, как некий зов негромкий, когда радуешься чему-то, повезло когда. Ему повезло все же. Рисковый, в риске живши, он умел этот звон везения уловить, как если бы ужал в ладонях верткого хариуса на быстрой речке. Он так и не успел порыбачить, а порыбачить тут сам Бог велел. Господь велел другим делом заняться. Он располагает, а ты, человек, лишь предполагаешь. Рванулся к тишине, а вырвался к женщине, которую полюбил, и она его. Рванулся, чтобы спину от пули киллера уберечь, а пуля здесь и застигла. Рванулся, заметался, решения пришлось принимать мгновенные. Друга его убили, за друга кинулся мстить. Поймал киллера, поймал заказчика. Дело? Редкое, почти невозможное, а он совершал. Высмелился, как и в молодой своей поре солдатской не посмел бы. Но это не главное, как оказалось. Главным была женщина. С ней плыл сейчас в ее родной Трехреченск. Она с подругой в каюте, вязать что-то принялась. Какие-то крохотульные вещицы. Это для Нины началась работа. Ждет ребенка. Вот как все обернулось за какие-то всего полтора месяца. От той бури на трех слитых реках до этих спиц вязальных, миротворящих. Но места тревожные, северные, тайга рядом. Рванет ветер, все поменяет, переиначит, затемнит небо, взметнет волны. Такие места.

К Удальцову на корму вышел капитан Глушаев, усохший, в морщинах старика, но совсем не старый по годам дядя. Года на два всего старше Удальцова, который был еще молод.

Подошел капитан, обратился, как к знакомому, фамилию не позабыл:

— Как это вы, товарищ Удальцов, ушмыгнули из Трехреченска, минуя меня? Со мной приплыли, и опять плывете. Но, стало быть, покидали наши места, так полагаю?

— Верно, покидал.

— И теперь, вроде с женой, плывете опять же в Трехреченск. Женщина эта у вас из известных, совладелица лесопильного завода. Как исхитрились? В столь краткие сроки, если прикинуть.

— Исхитрился. Туда с тобой, оттуда на вертолете.