Лазарь Карелин – Риск (страница 45)

— Да, беззаконие, — произнес раздельно. — Но во имя Закона. Учтите, с большой буквы. Вот, получайте убийцу Василия Блинова. Вы, как полагаю, его не словили бы. Сто томов бы настрочили, а убийца был бы не пойман. Поглядите, что у него в скрипичном футляре. Вы не отворачивайтесь, вглядитесь.

— Вижу, — наклонился над футляром Серго Феодосьевич, — гранатомет «Муха». Автомат с лазерной наводкой. Вижу, вижу.

— Этим гранатометом можно целую квартиру своротить. Ну, и убили б меня, так и еще с десяток невинных убили бы. Мало вам?

— Но выстрела не было, — сказал прокурор, отчего-то очень заскучав.

— Если бы был, нас тут не было б.

— Да, оружие! Но я не стрелял! Я не стрелял! — завопил киллер-скрипач, учуяв, что прокурору можно все же запудрить мозги.

— А моя физиономия, которую ты, гад, изуродовал!? — заорал Дима. — Глядите, что он с моим позитивом сделал!

— Это не я! Где свидетели?! — крикнул киллер, начиная вступать в надежду.

И вдруг прокурор — этот заскучавший предпенсионер, но старший же советник юстиции, негромко, приговаривая, сказал:

— Заткнись, убийца. — Он глянул на охранников, столпившихся в проходной. — До утра побудет у нас. Ведите. Помните, ведете убийцу. Если ускользнет, головой мне ответите. Знаете меня. — Прокурор подошел к Удальцову, поглядел ему устало в глаза. — Да, вам удалось. Вот вам удалось. Как это вы изволили сказать? А, что сотворили беззаконие во имя закона? Завидую вам, между прочим. Думаю, что изловили… Нет, этого я не дам вызволить! Не дам! Пусть хоть на пенсию прогонят за год до срока! Упрусь. Не дам!

— Вас что-то беспокоит? — спросил Удальцов.

— Но если этот киллер расколется… А он из таких, из слабаков… Представляете, какие могут грянуть имена?

— Вы боитесь, что восторжествует закон?

— Красиво заговорили, подполковник.

— Но вам-то я верю.

— Да, мне вы можете верить. Не дам сбежать. Не дам отпустить его с подпиской о невыезде. Пока жив, впрочем.

— Это так серьезно?

— А вы не поняли? Все вы поняли, хвала Господу. Потому хвала, что есть еще такие, как вы. Я — что? Я — старик. Вам, молодым, спасать Россию. Клянусь, не выскользнет гад! Клянусь!

Шепотом клялся прокурор в проходной Главной прокуратуры. Но его шепот всеми тут был услышан, ибо закричал, поклявшись, человек. Все притихли, все напряглись в прозрачной проходной прокуратуры. Поняли-распоняли. Дошла бы только эта клятва до верхних этажей Скуратовского подворья.

— Пожалуй, вам надо подсобить, Серго. — Удальцов задумался, прикидывая, решаясь. — С меня какой спрос? А хоть бы и спрос, хоть бы и спрос. — Он принял решение. — Поехали в кабинетик ваш, Серго. Я стану допрашивать. Так сказать, в азарте пребывая. Вам, может, нельзя, а я рискну. Поехали!

Прокурор молчал, но и не спорил. Как-то так повел себя, что будто бы покорился обстоятельствам. Напору этому.

— Что ж, поехали, — сказал. — Не в проходной же стоять.

Они погрузились, все скопом, в стальной лифт, который поднатужился, взяв всех, — Удальцова, прокурора, Симакова, Диму и этого, в наручниках. Пополз вверх лифт, поскрипывая, вроде как ворча, что нагрузили сверх меры. И тяжесть была не по нутру ему. Не привык скуратовский лифт к столь яростной ситуации в своих стальных стенках. Обходительных людей вздымал на этажи. А тут, в недрах его, был побиваем человек. Чуть ли не пытали его. Это Дима все никак не мог унять себя, пинал киллера. Сильно пинал, как по футбольному мячу во дворе своего дома, когда мальчишкой гонял мяч.

— Нельзя бить человека в наручниках, — укорил Диму прокурор.

— А это не человек. А он меня за что ударил? Смотрите, вот следы! Кулаком в лицо, ногой в живот. Там синячище во все пузо. Показать? Говори, с…, где мой аппарат? Загнал уже? — Не унимался Дима, пинал по мячу, как когда-то там, во дворе своего детства.

И этот дряблый, выпустивший воздух мяч повизгивал, на прокурора надеясь, что тот заступится все же.

А тот не заступался, но осуждал, конечно, вернее, не одобрял, заскучав как-то, задумавшись о чем-то.

Встал лифт, развел створы.

Вышли все в коридор. Пинком выбил обмякший мяч из лифта Дима. Пинком и погнал по широкому, устланному ковровой дорожкой, коридору. Гнал — пинал, закусив губу, в запале был.

— Стоп, ворота! — сказал Серго Феодосьевич, отворяя дверь своего кабинетика. — Да уймись ты, футболист несчастный!

Вошли все в кабинетик, в малое пространство с громадным стальным ящиком сейфа и с портретом человека с запавшими чахоточно щеками.

Прокурор сел за стол, взялся сразу за трубку своего единственного телефона.

— Нет, — сказал Удальцов и положил руку на руку прокурора, укладывая трубку на аппарат. — Нет, не станем никого пока вводить в наши дела.

— В наши? — спросил прокурор, но покорился, снял руку с трубки.

— А в чьи же?

— Нарушаю, Вадим Иванович, сразу пяток статей нарушаю. А то и весь десяток. Что за избиение? Что за попытка выбить показания в присутствии прокурора? Кто вам дал право? Где вы, кстати, находитесь? Забылись? Нарушаю, нарушаю.

— А я вас такого, нарушающего, и сфотографирую! — Дима вспомнил, что он фотокорреспондент, а не какой-то вот истязатель. Стал щелкать лихорадочно прокурора, да и всех в кабинетике, от пояса поводя камерой, как автоматом.

— Нельзя все это снимать, — сказал Серго Феодосьевич. — Нарушаешь. У нас не фотографируют, — он устало слова произносил, покорялся обстоятельствам.

А обстоятельства были такими, что за дело решил приняться Симаков. Это уже был не игрок в мячик во дворе возле дома. Он стал рассматривать автомат, вынув его из скрипичного футляра. Спросил, подойдя к киллеру, близко подошел, близорук был. Спросил, вытончив свои и без того тонкие губы:

— Из этого убил Василия? Отвечай. Прикладом голову развалю.

— Погодите, погодите! — взмолился прокурор. — У меня есть гильзы! Нельзя же так! У меня в кабинете! — Прокурор лихорадочно выхватил из ящика стола горсть гильз, которые со звоном покатились по столу. От них сразу стало в кабинетике душно, смертью запахло.

Симаков схватил одну из гильз, сличил с угнездившимися в автомате. Кивнул, яростно замахнувшись, крикнул яростно:

— Он убил! Из этого автомата!

Прокурор перегнулся через стол, пытаясь отвести удар. Но еще раньше, до нависшего над его головой приклада, киллер завопил, выдав заказчика, чтобы спасти себя, спасти свою башку. Он не имя произнес, не фамилию. Он страшней страшного себя подставил, спасаясь от яростного удара.

— Клинок! — выкрикнул он, унырнув головой. И поник, сжался.

— Не может быть?! — изумился Удальцов. Теперь он близко подошел к киллеру, тихо, будто устрашившись, переспросил:

— Клинок, говоришь? Кто да кто?

— Трое были в комнате. Я их не знаю. Честно говорю, я их не знаю. Знаю только, что они из Клинка. У них и знамя в углу развернуто, а на нем клинок через полотнище. Честно говорю.

— Зато я их знаю, — сказал Удальцов. Он устало присел на стул, сгорбился. Чуть слышно произнес, сам себе сказал: — Своих против своих… Лоб, чтобы в лоб… Хитро придумано… — Поднял голову, глянул на прокурора, поднялся. — Надо брать их, прокурор! Нельзя терять ни минуты! Вот и выяснилось, кому это выгодно! Лоб в лоб чтобы! Своих на своих! А сами, под шумок… Хитро, хитро…

— Разве вы, Вадим Иванович, из клинковцев?

— Нет. Но мы из одной купели. Главарь ихний даже мой сосед по даче. Опасный малый. Надо брать его, прокурор! Не теряя ни минуты, ни секунды! Едем!

— Куда?! Да вы что!? Без ордера! На основании каких-то воплей! Да меня вышвырнут со службы в двадцать четыре часа!

— А нам нужно всего минут сорок. Едем!

— Нарушаю! — взмолился прокурор. — Поймите, нарушаю!

— Во имя закона, Серго. Едем! — Удальцов крепко взял под руку прокурора. А Симаков, как и должно ведомому, схватил прокурора за другую руку. У летчиков это означает: «делай, как я». Схватили с двух сторон прокурора, прихватили и мешком обмякшего киллера. Его пас Дима, пиная, как мяч дворовый.

Вышли. Прокурор чуть замешкался у стола, замкнул дверь кабинета, дал завести себя в лифт. Может, не так уж наперекор себе шел?

На проходной прокурор распрямился, делая вид, что все в порядке, что вот провожает своих посетителей. А что ему было делать? Поднять крик на все скуратовское подворье? Стыда не оберешься.

Погрузились в машину, рванулся «Мерседес-600» мимо пригасающих окон, за пятью из которых, не исключено, еще работал при свете настольной лампы сам генеральный прокурор Скуратов. Не Малюта, избави Бог, а милый, вдумчивый и законопослушный Юрий Ильич. Трудно ему было. Одна эпоха явно кончалась, другая — а какая? — только начиналась. Одной ногой в былом, другой — в новом.

К себе на дачу катил Удальцов. Тот, кого надо было брать, был его соседом по даче. Через дом был дом главы военизированной организации «Клинок». Ничего предосудительного не сотворяли парни из этого отряда. Учились стрелять, учились быть готовыми. Для чего? Для какого-то часа «X»? Что за час за такой? Кому этот час понадобился? И почему надо было, чтобы одни из бывших бойцов стали бы воевать с другими из бывших бойцов? Кому понадобилось их стравливать, зачем?

Дорога знакомая, вечер, машин на шоссе мало. Примчались быстро.

— Минуй мою дачу, — сказал Удальцов водителю. — Вон к той, с башенкой, подкати.

Сто метров всего — и машина встала. Знакомые места, свой почти участок. Деревья из одной опушки былого леса. Стволы могучие, лес тут еще недавно стоял мачтовый. Иные стволы еще уцелели. Это, как люди, которых время вырубает. Иные все же себя оберегли, устояли.