Лазарь Карелин – Риск (страница 54)

— А он меня не убьет, если что? — насторожился Симаков.

— Может, и убьет, — кивнула женщина. — Апосля. Да ты хитрый, слиняешь сразу же, своего добившись. Знаю я вас, мужчин столичных. Видала всяких разных геодезистов.

— Апосля, значит, убить может?

— Так ведь апосля. Говорю, вывернешься. Ты надолго ли к нам?

Удальцов слушал, о чем разговаривали эти двое, жадно глядевшие друг на друга. Разговор как разговор, да вот воздух закипал возле Клавдии и его Юры Симакова.

— О главном беседуют, — чуть раздвинул губы в улыбке Олег Олегович. — О самом что ни на есть главном на земле. Тут откровенность и нужна.

— А я вам для чего понадобился? — спросил Удальцов. Наклонился над туесками Строганова, принюхался. Остро запахло, не по душе был запах, звериный дух ударял в ноздри.

— Понадобились для важного разговора. Но начать его сразу вдруг не могу.

— А я вот спросить хочу, что это за оживление в городе началось? Двух месяцев не прошло, как тут банк возник, почту начинкой новой набили. Что сие означает? Нашли что-то вдруг? Золото? А?

— Верно, оживление имеет место быть. Вы, Вадим Иванович, главная причина, как думаю. До вас мафия орудовала, бандиты грубой души, некий кавказский волк Октай и наш пьяный мерзавец мэр. Табу для дел в городе. Всех устрашали мигом. Убивать стали, бить, грабить. Моего друга Геннадия кто убил? Дознаются третий год, но не дознаются. Выстрел в тайге — и нет человека. Я сбежал, по сути, укрылся в самой-самой чащобе. Хлеб мне Клавдия иногда подкидывала. Да еще табак. Скрывался. А не то меня бы тоже пришлепнули. Такие дела. Но явился витязь, глянул, влюбился, вышел на бой с драконом, устрашившем весь город, и в миг един этого дракона уложил. Витязи, они только так и могут. Спасители народные. И сразу пробудился город. Банк — вот вам банк. Бандиты что-то смекали для себя в наших местах, теперь сразу новые смекатели объявились. Свято место не пустует.

— И что же новые смекатели смекают? — спросил Удальцов.

— Разное… Но свято место не пустует.

— А вы что смекаете, Строганов? Корешочки свои?

— И корешочки тоже. А еще свою фамильную землицу хотя бы лишь поглядеть вознамерился, ногами пройти. Наши были земли, от прадедов. Странное ощущение, скажу вам, когда в тайге оказываюсь. Леса — мои. Реки — мои. Озера — мои. Странное ощущение.

— Когда было. Сгинуло все. По-новой все.

— Это для банковских по-новой. Для меня — из прошлого голос. Даже деревья древние, разговори их, сказать бы смогли, что встречались с моими прадедами. А те соборы, два, что повыше всех, они же Строгановыми возводились, их попечением, по их планам-мечтам. Странное чувство, если вдуматься, быть наследником, ничего не унаследуя. Вот я и брожу-хожу. Вслушиваюсь, заговариваю с кедрами да колокольнями. Может, со стороны умалишенным кому-то кажусь. А что, и верно, странный мужик. Я не очень еще тутошний, всего десять лет как появился в этих мне предками родных местах. По профессии я фармаколог. По судьбе — разной разности человек. Не знаю, семейный ли нынче. Вот так, женат, вроде не женат будто. Десять лет тут бобылю, корешки собираю в тайге.

— А что хотели сказать мне? — спросил Удальцов. Умел понять, когда человека начинает бить лихорадка. В лихорадке сейчас был Олег Олегович, этот унаследователь сих мест, граф Строганов, если не врет. Умел Удальцов понять человека по главному в нем чему-то. Это военная тоже наука. И быстрая на выводы. С кем вместе пойти в бой? Какой надежности сотоварищ? Надо было быстро распонять, быстрое принять решение.

— Ваш, простите, предшественник… Прошу прощения, не сыскалось лучше словцо, мягче, что ли. Да, а ведь предшественник, которого убили, Геннадий, муж Анны Сергеевны в недавнем прошлом, был замечательным краеведом. Он из местных, уж он-то совсем точно из местных русских уральцев. Замечательный был парень. Мне друг. Сошлись душами. Убили. А теперь я к вам приглядываюсь. Что ж, Анну Сергеевну, кажется, можно поздравить. Но я спешить не стану. Ее поспешность извинительна. Ей, женщине, защита нужна. Вы — такой. А мне, друга потерявшего, куда спешить?

— Приглядываетесь?

— Приглядываюсь.

— Что-то собираетесь поведать?

— Не исключено. Но боязно. Хотя… Данута ваша… Она из очень разумных женщин… Из очень… Только любовь не зряча… Все от случая… Не сердитесь на меня, Вадим Иванович, серьезная у меня забота, не сердитесь…

А рядом, Клавдия и Симаков, свой плели разговорчик, и был он тоже из самых серьезным. Слепиться, что ж, или так уж сложно? Два тела свести в одно на пару минут — и все. Но не в том была суть, а в том она была, чтобы у женщины появился ребенок. И не от пьяницы. В великий заговор вступали он и она. А со стороны, так, баловство зачиналось между местной бабенкой ядреной и пришлым мужичком из бывалых. Со стороны — все кажется сторонним. Все не важно, если со стороны, все промельк лишь. Но… а это и есть жизнь. Своя — для каждого. Судьба — для каждого. Ошибся, не то сказал, не туда подался, вот и подставил себя. Или это не главная забота, родить не от алкоголика?

Удальцов поглядел в глубину рынка, глазами заспешив туда, где вытянулась дорожка к недалеким серым стенам лесопильного завода, сотрясаемым дощатым стенам, и где была, внутри этих досок, бревен, ступеней и переходов, его Данута. Туда и заспешил. А рынок — что ж, он не удерживал, своим делом занимался. Но все поглядывали на Удальцова, пришлого их спасителя. Он уже стал легендой. Он был для здешних героем. Заступником. Это вам не певец залетный, не эстрадная великолепность, не телевизионный герой.

Это был воистину герой. Провалялся после перестрелки у них в больнице. Доктор Ян его заштопал. Что еще? А вот — главное. Он женился у них на их красавице, которую чуть было не похитил один из разбойников, сподвижников Октая. И украл бы, уже руками вцепился. Сгинул и этот, здешний из непутевых, сгинул, отсиживает срок Валька Долгих. И мэр-взяточник отсиживает. Разбежалась шайка. Она уже имя здесь обрела. Их «запорожными» окрестили. Сгинули «запорожные».

Но, а это истинно так: свято место не пустует…

Удальцов даже помыслить не мог, как он среди людей на рынке знаменит. Выше бери: как он стал, становится легендой. Когда человек вступает на главную в судьбе дорожку, он чаще всего не замечает, что за путь начал. В обычности пребывает. Но он пошел, пошел в легенду. И тут, человек, держись. Легкой жизни не жди, ибо ты стал для людей легендой, стал их надеждой.

Удальцов и Симаков пересекли рынок, встречаясь с улыбками, которые казались им обычностью рыночной. Но здесь не шибко умели улыбаться. И если заулыбались, то это дорого стоило. Все же смекнул Симаков:

— А вас, шеф, как генерала Лебедя встречают. Даже мне перепадает, как я есть ваш друг.

— Удальцов у нас не генерал, а бери повыше, — сказала Клавдия. Она за ними пошла, кинув товар свой на Строганова. Издали, вытянувшись, он смотрел, как идет через рынок Удальцов. Смотрел и радовался. Видно было, что заулыбался, молодея, проясняясь от улыбки. Скрытный был, а вот прояснился.

Вот и лесопильный завод, взгромоздивший серые стены. Эти стены из старых досок в дрожи пребывали. И скрежет металла по дереву за этими стенами был несмолкаем. А на речной излучине у стен бревна дыбом норовили встать, как кони. Их загоняли в стальные желоба, в рабочий скрежет-стон.

— Стародавний завод, — сказал Симаков. — Дает прибыль-то? — спросил, подергав за рукав Удальцова, который остановился, споткнулся вроде бы. Споткнулся, вспомнив, как тут в него стреляли, он стрелял. Такое не забыть. Как упал, слыша вой Октая. Не забыть этот волчий вой. Себя вспомнил, Дануту над ним. Ее глаза, вскрик ее. Вот с чего все началось. Что — все? Он в перемену жизни вступил тогда. И пошло, потом и пошло.

У входа в контору два парня Удальцова стояли. Картинно расставив сильные ноги, имея при себе автоматы, хищно повисшие на сильных плечах. Были они в камуфляжных куртках. В шапочках вязаных на затылках. Бойцы. Охрана. Удальцов их сюда определил, здесь оставил охранять Ядвигу Казимировну. Это про них она отозвалась, что стали они «пай-мальчиками». Удальцову «пай-мальчиками» они не показались. А что им вольготно было жить, что они купались во всеобщем уважении, — это чувствовалось в их вольном поставе ног, в их распрекрасном настроении. На отдых выехали, получив от шефа совсем не трудное задание. Благодать, а не городок.

Завидев Удальцова и Симакова, они вытянулись, красиво козырнули, но глазами ели не шефа своего и его зама, а женщину, с которой те пришли. Клавдия была из желанных желанная для сильных и молодых. В ней не грация подзывала, а сила жизни, не городская квелая и манерная краса, а вот эта сладкая неразгаданность женщины, которую ох как хочется, как кобылку норовистую оседлать. А охранники были смелыми наездниками.

— Отъелись тут, смотрю, — рассердился Симаков. — Кончай пялиться! — Он обернулся к Удальцову. — Надо им, шеф, хоть какое-то дело придумать. Какие-то курортники с автоматами.

— А мне ваши мальчики нравятся, — сказала Клавдия.

— Автоматчики! — буркнул Симаков.

Они вошли в двери конторы. На стене сбоку красовалась медная доска, гласившая: АО «КЕДР».

На узкой лестнице из дубовых плах, покрепче мраморных, резко всходившей, пахло чем-то едким, чем-то рядом с духом свободы, но именно несвободой пахло. Тут угнездился запах изнываемого дерева, кромсаемого, распиливаемого. Пахло предсмертным, что ли, потом деревьев, погибельностью живых стволов.