Лазарь Карелин – Риск (страница 32)

— Поехали, — сказал Удальцов. — Дел еще надо много переделать до того, как в Преображенский храм взойти.

Мощная машина с места в скорость вошла, помчалась по Волхонке к Кремлевским стенам, к золотым куполам в красно-кирпичном овале.

Нельзя было медлить. Плана не было, но была осознанность опасности. Куда себя кинуть, как поступить часом позже, в миг сей, — про это Удальцов не знал. Но знал, что нельзя медлить, что его туман был для кого-то не туманом, что его уже включили в свой план те, кто затеял опасную, кровавую игру. Началась она, ее не остановить. Уже убийство свершилось. Для чего? Понять бы! Кому выгодно? Дознаться бы! И раньше, не когда будет поздно, — на миг хотя бы до, а не позже. Гон начался, условия боя были ему неведомы, расклад сил, эта самая диспозиция была ему неведома. Зато ведома была кому-то другому. Врагу, врагам. Что затеяли? Зачем? Надо было прознать, опередить. Времени было в обрез, а туман был густ, местность для боя не просматривалась. Что ж, на ощупь пока. Как это, у великого полководца? Что-то про то, что надо ввязаться в бой, а там поглядим…

— Сразу сейчас перевезем их, — сказал Симакову Удальцов. — Но квартирку не покидать. Надо там наших ребят угнездить.

— Засада?! — напрягся Симаков.

— Она.

— А что, идея, — похвалил Симаков. — Могут и подставиться.

— Могут, если с умом действовать.

— Ума нам не занимать, — сказал Симаков, рукой тронув локоть шефа. Мол, ум-то вот где, а мы, что ж, мы подсобим.

— Катим на Соломенную, — сказал Удальцов. — Там машину и припаркуем. Там у будки телефонной мой «жигуль» дремлет. Вот в него и пересадим Дануту. Ты, Юра, рванешь с ней по своему адресочку. А я взойду в дом, побуду там какое-то время. Машина моя будет торчать все это время у подъезда. Так вот и начнем наш финтеж.

— Как в кино, в боевиках, — сказала Данута, заглядевшись на своего Вадима. — Какой-то прямо Джеймс Бонд. Но, конечно, красивее намного.

— Считаешь? Верно, влипли в боевик. Но не в кино, а в жизнь. Там, в боевике этом по жизни давно пребываем, между прочим. Или не заметила?

— Заметила. — Она коснулась пальцами, оберегая, его плечо. — Но почему-то мне кажется, что попала в сказку. Почему, Вадик?

Он не ответил. Руку на ее пальцы положил, задумался. Москва мелькала за стеклами машины, нарядная, новая, но и старая, как барынька в годах, надумавшая пойти в гости. Принарядилась, щеки нарумянила, но годы, годы…

— Сказка какая-то, просто сказка, — шептала Данута, вглядываясь, но и с Удальцова своего не спуская глаз, вбирала его в эту сказку города.

Симаков молчал, ужав тонкие губы. Отрешенно сидел. Так и домчались, проскочив Москву, до иногородней почти Соломенной Сторожки, где лес был рядом, где тишина царила.

— Что за Сторожка такая? — спросил Симаков. — Кого сторожила?

— Лес, поля, как думаю, край Москвы, — сказал Удальцов. — Подкатывай вон к тем «жигулям», — велел он водителю. — Данута, проскочи за моей спиной. Шмыгай! — Удальцов вышел, распрямился, поширился, отводя дверцу «жигуля». А Данута ловко скользнула за его спиной, в прятки так девочкой играла. Шепнула горячо, азартно:

— Как в кино, нет, как в прятки когда-то. Играем, да?

— Быль это, взрослая быль, девочка, — сказал Удальцов. — Пригнись. Юра, вези. А я в дом подамся. Надо еще Николая с Ниной перекантовать. Часок-другой у нас еще есть. Звони только из автомата. Сюда, в Сторожку, отряди ребят самых-самых. Они станут выслеживать, а мы станем выманивать.

— Наука! — одобрил Симаков, становясь строгим и важным.

— Ну, с Богом! — Удальцов кивнул Дануте. Тоже стал строг лицом, медленно пошел к дому, нарочно всем себя показывая, прямо и важно ступая, чтобы углядели его, нарядного, важного, чужого здесь. Его и углядели. Углядывателей и тут было больше чем достаточно. В прокуратуре одни приникали к окнам, здесь — другие. Люди — что там, что здесь. Смекающие, понимающие, завидующие. Вон той машине призавидовали, что стояла тут, чужая своим великолепием для улочки наискромнейшей. Этому нарядному господину, из этой машины вышедшему, позавидовали, который — надо же, вошел в подъезд их дома. К полюбовнице намылился? Явно, что скрывать. Есть в доме, живут в их доме всякие бабенки. Не желают работать, сладкую им жизнь подавай. А этот, ясное дело, из властителей жизни. Эх, ну и жизнь!

Удальцов поднялся к квартире, позвонил. Ему быстро отворили, в дверях стоял Николай.

— Спросил бы, кто да кто, — укорил его Удальцов.

— А зачем? — не понял Николай. — Я и кинуть могу, если что.

— Все еще в Трехреченске пребываешь? А кинуть у нас в Москве не всякого можно. Собирайтесь, ребятки. Вещей с собой не берите. В гости вас повезу. Но, конечно, чемоданчик с бельем можно б было прихватить. И для Дануты тоже. Поживете в гостях сколько-то времени. Собирайтесь. Побыстрей, ребятки, побыстрей. И ни о чем меня не спрашивайте. Потом объясню.

Молодыми они были — рослый, плечистый Николай и маленькая, шустрая его подружка. Азартом, радостью сразу зажили. В гости к кому-то их собирались отвезти! Вон на той машине изумительной, которую углядели в окне! Тоже смотрели, тоже рассматривали. Вмиг собрались. Да и повезет их этот почти родной им человек, их Дануты муж. Именно так, муж, хоть еще и не обвенчались. Муж, муж, их Данута не стала бы так доверять себя кому-то там, нет, она замуж пошла, их Данута. Что ж, мужик справный, сильный, смелый. Вот вступился за нее, смерти не побоявшись. Свой он им был — этот москвич. Стал своим.

Москва — трудный город. Затейливый. Не понять даже, какой. Громадный, конечно. Но и не очень. Для кого какой. Живут не во всем городе. Живут на своих двух-трех улицах, да еще там, где служат. И — все. Для почти всех москвичей Москва не велика, свой мирок в ней совсем небольшой. Это и город — один, громадный, но это и с сотню, с тысячу маленьких городов, часто очень похожих на провинциальные, раскинувшиеся по всей России. Но Москва для москвичей, весь город целиком — свой, их, хотя иные за долгую жизнь не побывали и в сотой части московской, город свой не знают. Но и знают, если они москвичи, уверены, что знают. Может, и знают, сами став частицей города, его характера, от него набрав повадки. Москва — живое существо. Москвичи, все скопом, в этом муравейнике у себя дома, но и не у себя, а где-то все же в мире громадном, загадочном.

И еще Москва не всегда одинаковая. Бывают времена, когда спокойно в ней, бывает, когда тревожно, даже трагично.

А ныне — как?

Удальцов вез трехреченскую пару, друзей его Дануты, чтобы ухранить их, не подставить в той игре, которую начал. Он действовал по наитию. Плана не было, было — наитие. А это, когда человек ведет себя в силу прожитого и нажитого, в силу опыта, своей натуры, характера. Выучка в нем командует, кровь его от предков пробует забурлить. Вот что такое наитие.

Молодая эта пара, оказавшись в роскошном автомобиле, притихла, озираясь, всматриваясь и в мелькания за стеклами, но и в самое эту царскую машину, вместилище богачей.

Удальцову радостно было с ними рядом сидеть, потому что они были друзьями Дануты. Родными ему стали. Радовало, что они славные такие, что не хитрят-мудрят, осоловело глядя по сторонам. Неиспорченный народ, славный народ жил-поживал в том далеком городе, где родилась его Данута. Разные были и там люди, были и просто людишки, но были вот такие, как эти, притихшие, изумленные, родственники его, а ведь уж и родственники его.

Он нажал кнопку, выдвинулся из стенки сверкающий бутылками-бокалами бар.

— Что кому налить? — спросил Удальцов, радуясь изумлению своих трехреченцев. И стал наливать, откупорив пробку, из какого-то затейливого бутылочного сооружения, будто то был замок средневековый. И жидкость полилась маслянисто. Сразу грянул аромат изумительный.

— Мне нельзя! — испугалась Нина, руками живот огородив. — Я жду ребенка!

— Ты?! — привскочил Николай. — Как это?! Почему не знаю!?

— Хотела удостовериться, Коля. Вот, вырвалось. Ты не рад?

— Да я! — Парень все норовил встать во весь рост, но высоковат был и для этой машины. — Утаила! Мне, мне налейте, Вадим Иванович. Ну, ты даешь, Нинок!

— Не рад? — Она вступила в эти женские ухваточки, улыбочки, стала плести свои сети. Милая, родная деваха из Трехреченска.

— Счастлив, если точно сказать, — сказал Николай. — Сама ведаешь. А что это вы мне налили, Вадим Иванович? Ласково пить, а обжигает.

— Пей, пей, папаша. И я вместе с тобой. А Нине, которая ждет, нальем сочку. — Удальцов хлопком открыл банку, угнездившуюся в ледяных торосах.

— Смотри-ка, тут и холодильник имеется, — деловито оценила Нина.

— Все тут имеется. А сейчас даже и счастливая парочка, — сказал Удальцов. — Идея, выпущу винцо сладенькое с такой этикеткой. Счастливая парочка. И пара голубков. Поехали, Коля. Хорошо мне с вами!

Мужчины выпили, и Нина сторожно пригубила сперва, а потом стала пить.

— Сок замечательный, — сказала.

В какой-то переулок старозаветный вкатилась машина, где ей стало сразу тесновато, узковато. Что за улочка? Из какого города-городка? Тут были дома в два этажа, а иные и в один. Тут тополя вековые, подновленные молодой листвой, собою важничали. Тут собаки совершенно беспородные доверчиво перебегали улицу, где не было машин. А эта, громадина эта, была не машина, была домом на колесах и не внушала опасения, поскольку из нее вышел знакомый собакам человек, свой тут, хотя и редко бывающий. И вот эти молодые, пахнувшие чем-то таким, чему вера есть, тоже не внушали собакам опасений. Ладно, пускай тут заживут. Они, эти вот, могут и подкормить, поделиться чем-то и даже очень вкусным.