Лазарь Карелин – Риск (страница 34)

Лица у всех, едва вступали в арку ворот, становились благостными. Не шутка, смерть каждому грядет. Себя жалели, про себя задумывались в первый же миг. Лица были на уровне. А вот души?.. Не понять было про души. Входя, переговаривались люди, иные и пошучивали о чем-то, скорбность быстренько водворив вместо улыбок. Все больше молодой народ валил на похороны. Сильноплечие мужчины, красивые и нарядные дамы. Это был тот самый состав скорбящих, который и должен был быть, раз хоронили бывшего спортсмена, сильного парня.

Многих Удальцов знал в лицо, многие знали его. Почти все знали. Тут случайных людей не было. Прощаться пришли свои со своим. И себя своим же продемонстрировать, что вот, явился, в скорби вот.

Вадим Удальцов шел сам-один. Симаков позади шел, соблюдая дистанцию. Тут блюли дистанции. Даже если не знать, кто да кто взошел, можно было угадать, что вот этот из первых, а вот эти из его свиты. Как при ином дворе царском. А что, тут и шли, если не цари, так царевичи, князья, графы и маркизы новой жизни. Сильные выступали.

Народу съехалось много. Хоронили славного парня, из своих и по делам и по сути, припоминаемого каждым почти в собственной жизни. Дела делали общие, дружили, пили-парились. Эх, Василий, друг дорогой!

На ступенях церкви Воскресения, как встарь, как в фильмах про былое, толпились нищенки и нищие. Тут был их бизнес. Они зыркали глазами, кому как подают, толкались даже, тесня друг друга, чтобы и для себя поиметь, им подавали щедро, проходя, входя в храм, щедро. Крестились набожно, хоть и неумело, а деньги доставали умело, ощупью пальцев лишнее не выхватывая. Но щедро наделяли нищих, и этими подачками бахвалясь.

Вадима Удальцова пропустили, знали, что он заглавный для убитого человек. Ну, после жены и двух мальчиков, согнувшихся на скамье у гроба. Жена была в черном. И лицо у нее было в скорби, не притворялась — она не притворялась. Разные ведь случаются вдовы. Глядишь, и она угодит в версию прокуратуры. Наследница. И не так уж мало наследство. Василий Блинов был в доле совладетеля фирмы Удальцова. Процветающей фирмы. Удальцов сам уже не знал, как он процветает. Шло дело. От него многое не зависело. А от Василия Блинова, когда шеф был в больнице, а Симаков был рядом с шефом? Ну, Василий Блинов тоже не один управлять остался. Вон они, соуправители, в черных великолепных костюмах, с бабочками в крап. Научились, переняли с заморщины обряд прощания по первой, так сказать, категории.

Священник еще не появился, шло последнее прощание. Удальцов подошел к вдове, склонился к ней, слезами ее высолив губы.

— Маша, прости…

— Знаю, в тебя стреляли, и в тебя тоже. — Она приняла его, потому и приняла, что и в него стреляли, в него тоже. Она поцеловала его ответно, веря ему, доверяя ему, вверяясь ему. И сыновья ее, Василия Блинова — вот лежит в гробу, в цветах утоп, — и сыновья к нему сунули свои головы, веря, доверяя, как к родному, приникнув головами, русыми и несчастными. Постояли так, соединившись головами, щеками. Свои! Родные!

— Я поквитаюсь, Маша, — шепнул Удальцов, соленые ощущая слезы на губах, эти даже горькие слезы.

— Сделай это, Вадим, прошу тебя. Сумеешь?

— Должен.

Он отошел от вдовы. Кто-то тихонько тронул его за локоть. Оглянулся быстро. Это была Данута.

— Я же говорил, чтобы не приезжала сюда, — сказал ей, радуясь ей.

— Да, говорил. А я вот здесь, Вадим. А где мне прикажете быть в такую минуту? И Коля с Ниной тут. А как же.

— А если, как на Котляковском, тарарахнет?

— Если да если. Зачем я, скажи, с тобой в Москву прилетела? Зачем?

— Хорошо, хорошо. Я и рад, что пришла. А все же, простись, и к выходу.

— Цветы ты положи. — Данута протянула ему цветы.

Где сумела достать такие? Это были полевые цветы, маленький букетик полевых подмосковных цветочков желто-красно-лиловых. Такие лишь старухи дряхлые у входа продавали, теснимые фирмачами цветоторговыми.

— Спасибо тебе, Данута, угадала, спасибо. — Удальцов взял букетик, поднес к гробу.

Все в близости от гроба замерли, углядев эти российские цветы в его руке. Распоняли все, что верно, такие цветы тут и надобны. Распоняли, умилились, подобрели.

Положил букет к рукам скрещенным, склонился к лицу друга. Как ни укрывали умельцы похоронные, не могли укрыть этих в упор выстрелов. Не смогли укрыть, залепить.

Наклонившись, Удальцов твердые губы Василия Блинова углядел, ужавшиеся в смертную сизую полоску. Солдатский был ужим.

— Они не уйдут, получат свое, — сказал Удальцов. — В том клянусь, Василий.

Кажется, громко сказались слова.

Удальцов вышел, выбрался из духоты церкви. Вступил на ступени паперти, кося глазами, увидел, что Данута за ним пошла. И ее друзья пошли следом. Все! Простился! Дальше будет отпевание, погребение, забывчивость начнется поминок, вино будет литься. И слова, слова потекут, смешиваясь с вином. Но это уже потом. А простился и поклялся он сейчас, коснувшись ужатых смертно губ своими губами. Все!

Но и не все. На ступенях церкви его окликнул человек в строгой тройке из былых времен. Узкие лацканы, давняя мода. Порубленный на сгибах черный галстук. Явно из бывших человек. Пригляделся. Да это же был тот самый следователь прокуратуры, который вел дело Василия Блинова. В прокурорской форме он был куда представительней. Но на кладбище счел нужным явиться в штатском, хоть костюм был у него стар, жалковат. Не нажил на новый?

Это в центральной-то прокуратуре работая? Или из совсем нелепых ныне бессеребреников? Странный дядя, предпенсионный товарищ. Что ему?

— Вадим Иванович, отойдем в сторонку, — предложил прокурор. — На минутную беседу.

— Решили тут, на кладбище, следствием заняться?

— Тут — люди, лица, глаза. — Прокурор поклонился Дануте, оглядел не без внимательности. — Да, не избыла Россия красавицами. — Еще раз поклонился, ниже, чем в первый. Принял, одобрил. — Я вашего мужа у вас отниму лишь на минуточку. Простите великодушно.

Они отошли в сторонку, к нищим, из потесненных за ступени храма. К старухам слаботелым, к старикам из былого.

— А тут, если расспросить, люди с трудовыми заслугами, — глянул на нищих просителей прокурор. — Старость тем уже скверна, что человек попадает в беспомощность, а ум его все еще парит. У иных, конечно. И тогда наступает унижение.

— Страшитесь? — спросил Удальцов.

— У меня сердце никуда. Уповаю.

— Вам, прокурорам, следователям, как думаю, пенсия приличная оговорена.

— Думайте, думайте. А я вот про что вас хочу спросить… — Прокурор помедлил, куда-то поверх голов нищих глянул, чуть что не к кресту устремил взор. — Скажите, что за народ явился сюда отдать последнюю дань вашему сотоварищу?

— Разный.

— А если обобщить? Криминальная публика или еще какая?

— Если обобщить… — Удальцов задумался, тоже потянулся глазами к кресту в беспечальном небе. — Спортсмены все больше бывшие. Афганцы вот еще. Из разных там комитетов солдатских. Словом, солдаты, но в прошлом. Знаете, как шинели, которые были уже в употреблении, но их еще по-новой выдают. Их называют заглавными буквами: БУ. Бывшие в употреблении.

— Так, согласен. Тут много и из БУ. А еще — кто? Если обобщить? Денежный народ, согласны?

— Не бедные. Иные совсем даже наоборот.

— Банкиры?

— Теперь банкиров этих как собак нерезанных. Банк банку рознь.

— Но все же чем-то же заняты, что деньги дает?

— Разумеется.

— А вы сами из таких же, из занятых во имя добывания больших денег?

— Из таких же, если правду говорить. Именно!

— А занялись расследованием убийства своего друга. Зачем вам-то? Неправедные дела, вот и …

— Мы не заступали черту. Мы в потоке всего лишь жизни оказались.

— Философия. Все можно уладить в беседе с собственной душой. А все же и не все. Вот кинулись, расследовать решили. Сами, лично. Не доверяя никому из нас, профессионалов. Зачем? Самозащита?

— Надо карать подлецов.

— Так. Но и самозащита? Сегодня его, завтра вас. Целились не в него, в вас целились. Подвернулся он. Так?

— Думаю, что так.

— Помешали кому-то в бизнесе? Устанавливаете, кто бы это мог быть?

— Пытаюсь.

— Но пока бредете в тумане. Так?

— Так пока.

— Действуете вслепую?

— Нет, не вслепую. Скорее на ощупь, по наитию. Инстинктивно прикидываю. Солдат все же, и не очень уж неопытный.

— Знаю. Полистал ваше личное дело. Какой-то американский боевик. Хоть фильм снимай. Даже серию фильмов. Но финал у этой серии не виден.

— По ходу пьесы, так сказать, проглянет.

— А вот по ходу пьесы не следует вам, Вадим Иванович, на поминках сегодня очутиться. Где, в ресторане «Прага» заказан зал?

— Симаков распоряжается этим. Да, в ресторане «Прага», там привыкли.