Лазарь Карелин – Риск (страница 36)

Вспомнил себя былого, а, впрочем, недавнего. «Альфовец» Вадим Удальцов. Как-то мигом телом вспомнил, перегруппировался разом, нет, сгруппировался. Пошел, выстилая шаг. От дерева к дереву перетекая. Плечо заныло и отпустило. Не до него. Смотреть стал зорче, принюхиваться даже стал.

Все было тихо на задах могил, мирно, как-то даже благостно. Везде пестрели лейки для полива. Привядали везде отслужившие букеты. И солнце светило приветливо, застыло небо милыми барашками. Голоса где-то за деревьями слышались, кудахтанье поливальщиц. И уже совсем издалека город монотонный, не страшный насылал гул. Там помахивали своими жезлами стражи порядка. Пора было и себе отмахнуть жезлом, воззвать себя к спокойствию.

И вдруг услышал странные шаги, приволакивающие шаги. Стон чей-то ударил в уши. Знал Удальцов, что это за звук такой, когда боль вырывает его из человека. Кинулся, пригибаясь, на стон. За кустарником, за поникшей плитой, совсем рядом от него продвигался человек, хватаясь руками за ветки. Молодой, явно хлипкий паренек, в джинсах в обтяжку, с повисшей на левом ухе серьгой. В рубахе на выпуск, разрисованной под ирисы Ван Гога. Испуганные уставились на Удальцова глаза, слезы ползли из них. И синел, растекаясь по лицу, удар, будто Ван Гог махнул кистью и по лицу этого парня. Серьезно побитого парня, губы у него кровоточили от жестокого удара.

— Кто тебя? — подхватил избитого Удальцов. Поспел, тот уж падать начал. Доверился, повис на руке Удальцова, захлюпал, как маленький.

— Какой-то человек со скрипкой, — цедить начал побитыми губами. — Я его раз только щелкнул. Сюжет. Философское нечто. Человек со скрипкой среди могил. А он вырвал аппарат и ударил в лицо кулаком. А потом ногой ударил. Я — что? Упал, конечно. — Паренек пребывал в горькой обиде, в недоумении. Не так больно было ему, как было обидно, непонятно. В невероятность угодил.

— Со скрипкой, говоришь? — Удальцов встряхнул парня, возвращая в действительность.

— С футляром скрипичным. Я бы его попросил достать инструмент, был бы человеком. А он ударил. Взбесился, как волк, нет, как шакал. Хуже! Описать не могу, а снять не успел. — Паренек вскинулся, припоминая, ужаснувшись: — Он же мой аппарат уволок. Вырвал и побежал! Грабитель! На кладбище! Вот такие порядки у нас в стране! — Поник парень, повис на руке Удальцова, бормоча побитыми губами: — Широкоформатный… Голубая оптика… Два года копил на оптику.

— Это не грабитель, парень, — сказал Удальцов. — Как тебя зовут?

— Дима. Фотокорреспондент «Московского комсомольца». Лауреат, между прочим, московского конкурса. — Как было не похвастаться?

— Это не грабитель и не скрипач, Дима. Это был снайпер. По мою душу, между прочим. — Удальцов вроде тоже похвастался. — Ты, Дима, спугнул моего убийцу. Ты, Дима, спас мне жизнь.

— А вы кто? — воззрился паренек. И сам догадался, азартно распрямляясь:

— Вы тот самый президент АО «Путеец» Вадим Удальцов?

— Почему тот самый?

— Меня шеф послал самолично на кладбище, чтобы именно вас щелкнуть, если что.

— Что?

— Если вас станут убивать тут. Охота пошла на ваше АО. Шеф велел рискнуть, щелкнуть. Он у нас сам-то бесстрашный. Слонов в лоб с близкого расстояния бьет. Тридцать тысяч долларов за лицензию. Друзья у него в Индии. Миллионеры, между прочим. Охотники на крупную дичь. Он мне сказал, что посылает за судьбой. А меня измордовал паршивый скрипач.

— Не скрипач, я же сказал. Тебя снайпер, убийца ударил. Считай, что началась твоя судьба. Спас вот меня. Это тебе не слон на мушке у десяти егерей. Ты герой, Дима, спаситель мой.

Смешно вдруг стало Удальцову, да, стал в смех вступать. Рассмеялся даже. Его вот «заказали», снайпер уже на кладбище обосновался, спрятав оружие в футляре скрипичном. Наверняка сильного боя оружие. Такое самое, возможно, с каким выходят на отстрел слона, уплатив тридцать тысяч за лицензию. За него могли и побольше посулить. Или не смешно? И этот паренек с серьгой в ухе, которому велено было щелкнуть убийство, — или не забавно все это?

— А все же ты мне спас жизнь, Дима, — все посмеиваясь, говорил Удальцов, увлекая парня за собой. — Пошли, проводим Василия Блинова. Мне ли страшиться, когда ты со мной?

Они миновали тылы надгробий, вышли к свежей могиле, куда уже стекался народ. Речей говорить не стали. Хоронили злодейски убитого. «Отомстим!» — в одно слово вместились бы речи.

Уже стал ритуал возникать, когда провожали убитого по заказу. Ритуал молчания, стояния у гроба с ужатыми губами. Не к словам, а к отмщению настраивались.

Важно, медленно плыл над головами гроб. Он был из самых дорогих. Вот и в Москве стали изготавливать гробы, как если бы хоронили миллионера — а что? — и главаря мафии. Раньше, недавно еще, в таких гробах хоронили членов Политбюро. Теперь хоронили Василия Блинова. Кто он был все же? А заместителем Вадима Удальцова, президента АО «Путеец». Чем там занимались — в этом АО? Торговали всего лишь, используя льготы, это так, были льготы, какими наделяли спортивные сообщества, дабы расцветал в стране спорт. Но льготы портят людей.

Перед могилой выстроились парни в краповых беретах. Такие береты можно было заслужить лишь в бою. Они и были из боя, эти парни, ужавшие в сильных пальцах автоматы, не новенькие, потертые в войне.

Симаков суетился, командуя всем тут. Был он тоже из обученных для войны. Сейчас хоронил друга, обученного для войны. Какой войны? Где? Не стоит вникать, не стоит укорять. Война сама по себе — укор. Но, может, потому и стреляют в стране, будто бы живущей в мире, что научились стрелять, убивать? И не где-то там, а у себя дома. Потому и Закон никак не устанавливается, что научились молодые стрелять в молодых. Да и во всех остальных. Если не по-ихнему, то и пулю в лоб и в спину. И нет помех!

Удальцов подошел к вдове, встал рядом, ее сыновьям покивав. Вот, подрастут и наверняка научатся владеть всеми этими автоматами, разрешителями проблем.

Симаков тихо скомандовал. Гроб на ремнях пошел криво-косо в яму. Заколотились желто-черные комья земли, укрывая гроб. Все!

Симаков опять тихо скомандовал. Вскинулись стволы в руках двенадцати в креповых беретах. Ударил залп. Еще залп. Все! Но не война ли началась в Москве?

Удальцов наклонился, шепнул фотографу Диме, который рядом был, все время рядом с ним был:

— Вот, Дима, — улыбчиво почему-то изогнулись у Вадима Удальцова губы, когда зашептал. — Вот, спаситель мой с серьгой в ухе, под этот залп, слитно с ним, в меня бы и пальнул киллер.

Данута, конечно же, не уехала, ждала в машине у кладбищенских ворот. Ее донимали цветочницы, насовывали в руки букеты. Она брала, расплачиваясь не глядя, какие деньги, бумажки отдает. Ждала.

Удальцов появился внезапно, ничего говорить Дануте не стал. Он не один явился, а с пареньком хлипловатым, с серьгой в ухе. Посадил его в машину.

— Вот на каких раскатываете! — осудил сразу же Удальцова паренек и воззрился на Дануту, смолк восхищенно.

— Дима, фотокорреспондент, — представил его Удальцов. — Мой спаситель, Данута. Представляешь, спугнул киллера по мою душу. Герой! — Говорил Удальцов весело, да и все еще в веселости пребывал, в той, что нахлынула на кладбище. Надо же, убить его заказали! На мушке ты, Удальцов! Снайперы в ресторане, снайпер со скрипичным футляром на кладбище. Не смех ли, такая жизнь? Не в страх же влипать? Смех да и только. Стыдно жить в страхе. Нет, не ему жить в страхе. Вот он и улыбался изо всех сил.

— Я за аппарат пятьсот зеленых отдал, — сказал Дима. — А вам смешно.

— Будет тебе аппарат, спаситель.

— Все вы щедрые на посул. — Дима наклонялся к Дануте, которая хмуро вслушивалась в их разговор. — Знаете, дама милая, что я и сам жизнью рисковал? Поглядите, как расквасили харю. Но такая уж у меня работенка. Передний край. Жаль, аппарата лишился. Кусок хлеба…

— Верну тебе твой кусок хлеба, — сказал Удальцов и привлек к себе паренька. И поморщился от боли. Ударила в плечо боль. — Домой! — велел водителю. — Ну, откуда поехали на кладбище. Там меня доктор должен ждать. Там и помянем Василия. Со мной поедешь, Дима.

— Так я же без аппарата.

— В должности спасителя. А у меня и не фотографируют. Я тебя на хазу везу. Ты же вон к кому угодил в приятели, к самому Удальцову. Твой шеф, убийца слонов, он честный и добропорядочный господин, а я из тех, кто сам на мушке. Тебя и послали, чтобы запечатлел миг моей смерти.

— Профессия такая, — важно сказал паренек и похвастал Дануте. — Я, между прочим, лауреат московского конкурса.

«Мерседес-600» проскальзывал через город. Особая езда, когда такая машина. Сторонились вроде бы другие машины. Гаишники вроде бы давали конвульсивные отмашки на проскок за миг до подмига зеленого огонька. Власть ехала? Устарело! Богатство катило!

Быстро домчались до тихой улочки в охране вековых тополей и свойских собак, жирноватых для сторожевой службы, но зато своих, уродившихся здесь, все про всех знавших.

— Вот так хаза у вас, — сказал Дима, вылезая из машины, оглядывая избообразный дом. — Надо же, уцелел даже при Лужкове.

— Не спеши с выводами, — сказал Удальцов. — Ты же фотограф. Смотри.

— Я отчасти и корреспондент. Уже печатаюсь.

— Вот и смотри своей голубой оптикой. — Удальцов покинул паренька, помог Дануте, просияв ответно на ее скупую, тревожную улыбку. Она спросила: