Лазарь Карелин – Риск (страница 38)

Счастье поэта — ведь это и было главным экспонатом его музея.

А вообще-то, дом был пустоват, без мебели. Так и должно было быть. Пушкины совсем недолго здесь жили. Сняли этот дом после венчания. От них тут ничего не осталось, когда съехали. И не следовало заполнять эти комнаты мебелью «под время Пушкина», находить обои, как тогда, занавески, как при них. Пустота комнат была отдана всем, кто входил, чтобы могли вообразить, угадать, сопережить. Это был музей, где воздух тоже был экспонатом, витало воображение, как экспонат.

Найдя час-другой, когда ее Вадим, а он был «ее Вадимом», хотя, может, и грех запамятовать через всего два года о другом и погибшем, но она и не забывала, она помнила, а все же наново возвращаясь к жизни, где посчастливилось ей, Господь послал, сняв мрак с души, — так вот, схватив свободный час, Данута устремилась на Старый Арбат, к своему салатному домику с белыми конелюрами по фасаду. Она взяла с собой подругу, страшась в одиночку очутиться на этой столичной улице, которая была какой-то переодетой, нагловато-молодой, как старая дама, барынька, нарядившаяся не по годам. А зачем улице-то? Тут все иное. Улицы хорошеют от времени, нельзя их менять, надо лишь оберегать. Как вот этот дом, вдруг грянувший перед глазами. Скромный дом, но заглавный тут. Уберегли все же, вспомнили, вернули в свой цвет и в свою суть.

А сперва был пологий путь от метро, через площадь, бестолковую и суетную, загубленную переделками, переходами. Для Нины тут все было новостью. Она извертелась, глядя и туда и сюда. Кинулась вдруг к рядку продавцов в длинном переходе через площадь. Это были продавцы особо-живого товара. Они торговали щенками. Нина обмерла, разглядывая щенков, влюбляясь то в одного, то в другого. Сказала шепотом, помечтав:

— Обживусь здесь с Колей, куплю щеночка. Уговорю Колю. А кто будет гулять? — спросит, да я и буду, с колясочкой будем прогуливаться. Куплю сильного песика, чтобы рос и рос, нас защищая. И назову его, ты разреши, Данута, Кмицицем, как твоего кота.

— Изволь. Но Кмициц не имя для собаки. Коты больше смахивают на рыцарей. Ты обмолвилась о коляске. Скоро? По тебе не видно.

Нина не сразу закивала, суеверный жестик сперва сотворила, через плечо отмахнувшись. Потом, как бы нехотя, а кивнула. Сама себе, вроде. Призналась, страшаясь и радуясь:

— Вроде бы… Коляска когда-то, думаю, понадобится. А ты? Как?

— Помечтать о коляске и мне не запрещено. — Данута тоже смешно рукой взмахнула, заведя за плечо. — Ведь я не старая еще.

— Ну! — согласилась Нина, глянув по-особенному, оценивая, на Дануту. — Но и тянуть не обязательно. Твой-то еще все может.

— Рассмотрела?

— А мы, бабы, только и делаем, что про это рассматриваем. Рассмотрела, радуясь за тебя.

— Твой тоже не из слабаков.

— Рассмотрела?

— А как же. И смышленый. И нашенский. Продолжит.

— Ты своего тоже сделай нашенским. Любовью околдуй. Важно, что при вине, а не пьет. Важно, чтобы у нас мужики пошли без слабины этой. — Нина отвлеклась или в свои мысли ушла, сунулась лицом к щенячей мордочке. Уж очень замечательной была рыжеватая с черным пятачком мордяга, глазасто уставившаяся на Нину. Лапы из корзины высунул щенок, широкие, сулящие в скором будущем силу.

— Овчарка? — спросила Нина у продавца. Тот не ответил, в Дануту вперил мутноватые глазки. Занятный был тип. Лысый со лба, но косицу завел, резиночкой красной ухватил. Одет был, как спортсмен, потерпевший, впрочем, фиаско. Винцо, оно самое, сгубило. А он и не скрывал, он пропах даже смесью этой, когда водка на пиво. Но красоту женщины не мог не оценить. И он, этот пропившийся лысик с косицей, не считал нужным утаивать свое восхищение, по-рабски склонился перед Данутой, молвил, из старины достав слова:

— Сударыня, пава, повелительница… — Смолк, плененный.

Данута отвернулась, а Нина чмокнула щенка в мокрый нос, опечалясь, сама не ведая чему. Может, тому, что ее просто не замечал этот лысик, какой-никакой, а все же, захудалый, но все же из племени этих неустанных оценщиков, которые всякий миг подтверждают женщине ее цену. Что за цена? Про что разговор? А так, про жизнь. Нина сказала:

— Прощай, щеночек, не могу я сейчас тебя купить. Прости.

Этот лысик с жалкой косицей ее даже не услышал. Он на Дануту смотрел, пораженный и несчастный. Не для него женщина, проехала жизнь.

— Беру! — вдруг решилась Нина. Изозлил ее этот лысик с косицей. Вспыхнули в ней гордость, решимость, норов: — Беру и беру! Сколько!?

Лысик очнулся. Нехотя. И сразу запросил, учуев момент:

— Триста зеленых. Родословной нет, утрачена, но разве не видно, это выдающийся экземпляр. На Москве будет лучшим через год-два.

Данута, обернувшись, уже доставала из сумочки зеленые бумажки. Наскучило ей тут.

— Берем с корзинкой, — сказала, приказывая.

— Тогда еще хотя бы пятьдесят долларчиков.

— Хватит и трех сотен. — Данута как отрезала. — Бери, купец, пока у женщины фантазия не прошла.

— Понял, ловлю момент. Ух, женщины! А вы кто, если не секрет? Деньги уж очень легко отдаете. Из новых, угадал?

— Не угадал. Я старше вашего Арбата.

— Как это? Древняя улица, Арбат-то.

— И мы с подругой из древних древние. Русские женщины. Не доводилось встречать? Нина, бери щенка. Я плачу, а выбрал-то он тебя. Бери, бери. Будешь гулять по Москве с колясочкой и этим, сторожем твоего первенца.

— Я тоже хочу, чтобы сын, — забывчиво призналась Нина.

— Бери, пошли.

И они ушли, древние и молодые, провожаемые печально-мутными глазками. Случаются мгновения, когда устанавливает для себя человек свою неудачу в жизни. А потом проморгается и опять заживет.

В подземном переходе торговали еще попугайчиками, привядшими от духоты. Торговали черепашками, которые будто померли, застыли. Здесь еще и портреты льстивые рисовали. Все рисунки были на одно лицо. И здесь еще что-то потаенное творилось, прилепляясь к стенам, остерегаясь посторонних глаз. Продавалось что-то тайком, перепархивало из рук в руки. Пакетики, папиросочки. Руки у иных покупателей тряслись в спешке. Проглотить, подымить, забыться. И здесь — переход вмещал многое — молодые женщины скучали, просто скучали, застыв в завлекательных, как им казалось, позах. Тоже были на одно лицо. Торг тут шел не только на щенков и попугайчиков, торговали собой женщины. И на них спрос. Перегляд шел, беседа затевалась безмолвная. Душно тут было. Данута и Нина выскочили из перехода, как из пруда с застоявшейся водой выныривают. Отдышались на ступенях, пошли дальше.

Щенок в корзине радостный подал голос, хотя еще не научился взлаивать. Но вот, догадался, что повезло ему, задышал вольно, лизнул, в прутьях найдя лаз, Нине руку.

— Как назовешь? — спросила Данута.

— Подумаю, — сказала Нина. — С Николаем посоветуюсь.

— Москвич, — сказала Данута. — Так и назови. Смекалистый, понял, кто ему хозяйка. Понял, что повезло ему. Мал, да умен. Москвич.

Они вышли на Старый Арбат, минуя угол ресторана, который был похож на громадный желтый пирог, подразвалившийся в духовке. Ресторан на ремонте. Виднелись подновленные стены за полотном укрытия. Но виднелись и старые стены, как бы подгоревшие. Новое надвигалось на старое. Вся, впрочем, улица, открывшаяся глазам женщин, была из этих ново-старых волн. Приливно-отливная улица, вторившая приливно-отливной судьбе нынешней России.

— Последний раз, когда тут была, толпился народ, — сказала Данута. — Теперь схлынул торг.

— А все же торгуют, — сказала Нина. — Киоски, матрешки рядами. Гляди, картинами торгуют. Не купить ли какой-нибудь пейзажик на стеночку? Только ты, Данута, не выхватывай свои доллары. Я тоже при деньгах.

С корзинкой, где радовался жизни щенок, Нина подошла к продавцу картин, выставившему свой цветной товар у стены ремонтируемого дома. Сюжетики на картинах были все с куполами золотыми, все в древность вникали. Сам художник, а это был наверняка художник — при бороде был, пестро-привольно обрядил себя, — сам творец полотен, в сторонке стоял, издали, как бы со стороны, разглядывая свои творения. Держался гордо, всем видом показывая, что, мол, не стал бы продавать, да нужда побудила. Известно ведь, что за участь у художников, у творцов. Злодейская участь.

Нину этот творец сразу взял в локатор своих зорких глаз. Понял сразу, что эта нарядная провинциалочка может и купить картинку. Вот даже щенка купили эти дамочки. Наивные, глаза распахнули на Москву.

— Данута, погляди, совсем как у нас зимой! — Нина близко подошла к довольно большому полотну, где зима была, снег царил, сугробы горбились…

— Урал? — спросила Нина у художника.

— Родная сторонушка, — загадочно ответил художник. Он подошел, чтобы полюбоваться. — Не стал бы продавать, но… Вам, милая дама, недорого будет стоить, поскольку вы, как заключаю, сугубо нашенская. А то иностранцы какие-нибудь уволокут за океан. Обидно.

Но подошла Данута и убила картину одной фразой:

— Не снег, а зубной порошок на воде, — сказала.

— Как это?! — взвился художник.

— И стены не живут. Чужое все тут для вас, хоть и с натуры.

— Стены, они стены и есть. Может, я с ними враждую.

— Зубным порошком?

Данута отошла от художника, изготовившегося к спору, рот даже раскрыл, оскалившись недоброй улыбкой. Этот умел поспорить, сейчас объяснит, что специально вот так снег изобразил, дабы показать, как нестерпима жизнь, как враждебна неволя стен.