Лазарь Карелин – Риск (страница 39)

Но Данута отошла, стала вдоль ряда его картинок идти, вглядываясь. Себя осудила, что вот замечание с губ сорвалось. Кто она, чтобы поучать? И не просто ж человеку, художнику все же, вот так взять да и заявиться в базарный ряд. Шла, выискивая глазами, что бы можно было похвалить. От души. Нашла, вроде. Обрадовалась даже. Оглянулась радостно, ладонь протянув к небольшому картону в конце картинного ряда. Это был этюд акварельный, не завершена была картина, для памяти писалась, чтобы потом, в мастерской, отчетливость обрести. Но удалась как-то вот, окликнула акварель, когда небрежно работает кисточка, будто бы сама по себе. Этой небрежной своей самостоятельностью, что ли, и удалась картина, акварель была живой. Жил на крошечном куске картона берег крутой таежной реки, когда хмуро на воде, лес тень наводит, но и привольно, потому что солнце где-то все же рядом, вода свободно себя несет. Узнаваемые места, родные. Не те, что знала, где рядом жила, но и те, такие же почти. Берег высокий, тайга, и где-то совсем в небесах прямится бедный куполок сельской церкви. И живая трава на крутом склоне.

— Вот эту картину я куплю, — сказала Данута. — Хорошо, что не дописали ее. Домыслить себя позволяет.

— Разбираетесь, — сказал художник, все сразу простив этой женщине, обидевшей его только что, но вот и признавшей его, художника в нем. — Но вы из самонадеянных все же. — Художник подошел, сам посмотрел, наново что-то углядев в своей небрежной работе, которую похвалили вот, которая иначе сразу засветилась в его глазах. Не уверен был в себе, изверился, может. И сразу поверил, воспрял духом. Да, торгует картинками, жизнь такая, но все же, все же, а вот из успеха женщина, явилась вот и похвалила. Такая остро умеет глянуть.

— Да, разбираетесь, — повторил художник. — Есть красавицы умные, есть глупые. Конечно, умных совсем мало среди красавиц. Ум — сродни невезению. А вам, гляжу, фортит в жизни. И все же вот углядели. Не по профессии, вы не искусствовед, не похожи. Ум еще сродни таланту. Не знаю, сколько с вас взять за этюдик. Подарить, что ли?

— За щенка мы триста отдали. Живой. И вам триста. Живой этюд.

Данута достала из сумочки — легко выскочили — три зеленых сотни, протянула их художнику, который даже отпрянул от этих для него громадных денег. Из тех был, из не обласканных Судьбой. И за что такие деньги? За самый захудалый кусок картона? Данута сунула деньги — легко проникли — в широкий, отвислый карман куртки художника. А он, художник из бедолаг, в оторопелости пребывал. Брать? Не брать? Унижает эта богачка его, жалостью унижает? А как поступить? Жалость унижала, но деньги-то нужны были. Для них и малевал, себя переступая, сюда вот забрел на торжище. Взял, прижал ладонь к карману. Склонил голову, беря, сказал все же, будто с кем-то довершая спор:

— Вот так и живем.

Данута ему улыбнулась, голову вскинула, мол, не смейте унывать.

— На самом видном месте в доме будет висеть ваш этюд, — сказала.

А что, кто знает, что лучше, что хуже в живописи. Позвала картинка — и все. Душа откликнулась — и все.

— Вы — кто? — спросил художник, а все же как-то ободряясь, распрямился даже, ибо был он художником, мог поверить сразу в себя, как мог сразу в себе и извериться. Сейчас уверовал вмиг, что такая денежная, самонадеянная, явно понимающая дама-красавица не зря отвалила триста долларов, не зря, это уж точно, — не зря. Разобралась, стало быть. А что, Модильяни при жизни одну всего картинку продал за двадцать франков. Или, может, у Ван Гога был большим успех при жизни? А ныне, уж потом, оценило человечество, каких художников проглядело. Случалось, что художника оценивали и при его жизни. Случай! Может, и у него начался Случай? Робкий такой, едва заметный пока. Но, а все же — успех. И эта красивая женщина — и есть начало его успеха.

— У меня лесопильный завод на Западном Урале, — сказала Данута, Я, если по-старому, купчиха. — Она поклонилась художнику, как бы купчиха поклонилась, в роль невольно войдя. Пошла от него, бережно неся кусок картона, на котором жила жизнь.

Нина нагнала ее, шепнула:

— Разбрасываешься, гляжу, долларами.

— А вдруг да нет? Как понять? Вот твой Москвич тебе скоро дороже любых денег будет. Полюбишь. У картины нет цены, есть судьба.

— Больно ты щедрая стала, — сказала Нина завистливо. — При Геннадии прижимистой была.

— При Вадиме я, Нина, теперь при Вадиме. А он у меня размашистый. И разве это большие деньги, что за щенка, что за картину?

— Как для кого, — сказала Нина, щеночку своему отдав палец. И он стал беззубо этот палец покусывать, в любви объясняясь своей хозяйке. — Знаешь, а я уже полюбила его.

— В том-то и дело.

Они шли мимо, но и внутри праздника на этой улице, где киоски разукрашенными ладьями плыли по стрежню Арбата и казались купеческим караваном, прибывающим к ярмарочной пристани. Цветные тенты казались парусами, их надувал ветер.

Шли — и вот Дом Пушкина. Будто грянул. Не велик был размерами, всего в два этажа. Напротив дома большие возносились, по бокам дома большие возносились. Но этот, уютно салатово-голубой, с кружевным из железных завитков балконом, с входом со двора, — этот скромный дворянский особняк, сдаваемый при случае, как был сдан молодоженам Пушкиным, а этот особнячок приметен почему-то был на всю улицу, от Смоленской площади, как хватало глаз, до театра Вахтангова, и дальше, дальше, до самой Арбатской площади, что по левую руку, что по правую. Потому что это был дом, где остановился с молодой женой Пушкин? Да разумеется. Иные и не знали, иностранцы, скажем, что это за дом. А все же и знали, даже и иностранцы. Как-то прознали, в рекламе углядели. И шли, приближаясь к салатовому особняку, что со Смоленской, что с Арбатской, примедляя шаг, подступая, как если бы подходили к храму. А этот дом и был храмом. Любви, счастья, той краткости в жизни, когда человек пребывает в радости.

Данута побыстрей пошла, подалась вперед. В руке держала картон, как-то так, как икону держат. Подошла. Дом был в строительных лесах. Но ремонт заканчивался, фасад дома был уже открыт глазам, а вот ворота были перегорожены бетонной глыбой. И надпись повисла на железных воротах: «Закрыт на ремонт».

Данута остановилась перед бронзовым овалом, где был в профиль отлит Пушкин. Прочла вслух, что там было начертано, делясь с Ниной:

— Он жил здесь с начала февраля до середины мая 1831 года. — Данута возвысила голос, он у нее вытончился: — Не могу понять, всякий раз протест в душе, а почему он лишь упомянут сам — один, без своей молодой, прекрасной жены? Потому ведь и счастлив тут был, что жил с женой, с женщиной, которую любил. Или не заслужила, одарив поэта счастьем?

— А ты пойди и спроси, — сказала Нина.

— Не в первый раз тут, а не спрашивается.

— На ремонте музей. Теперь и спроси.

— Пожалуй, теперь и спрошу. Пошли!

Данута быстро пошла вдоль дома, где и еще одна доска-надпись гласила, что Пушкин тут жил с середины февраля до середины мая в 1831 году. И опять, сам-один, выходит, жил-поживал, хотя почему-то был счастлив. Сам-один в счастье пребывал? А женщина любимая? Что поделывал бы он тут, если был бы в одиночестве? Писал бы стихи, если бы для стихов был бы снят этот дом. Он был снят для любви, в том-то и дело, что это было особое место на земле у Пушкина. И не случились бы иные великие стихи, если бы не было этого домика в салатный окрас, этих от февраля до середины мая дней.

У входа в дом стояла пожилая женщина, строгая наперед.

— Ремонт же! — издали сказала она, загораживая собой вход. — Читать вы умеете?

— Да, прочитали вот, — сказала Данута, смело вшагнув за бетонную плаху. Картину так и несла, как икону, прижав к груди. А на картине, хотя и мал был картон, а все же многое сразу можно было углядеть. Чуть ли не иконой и была, если икона окликает душу. Крутой берег… Вдалеке, будто в небе, в один купол бедная и строгая церковь… Какая-то такая, окликающая, напоминающая… И тихое течение реки… Деревья склонились к воде… Все. Родная сторона — вот и все.

Вгляделась привратница в этот картон в руках Дануты, подобрела лицом, разглядывая. В Дануту заодно вгляделась. Эта молодая, красивая женщина, одетая по-богатому, но не хвастливо, а еще с кольцом-пластиной в три крупных брильянта, заметно крупных, — эта женщина, только что купившая на развале арбатском картинку, этюдик, окликнувший душу, могла смело взять да и переступить бетонный запрет. Таким многое можно, в них смелость живет.

— Но в дом не пущу, — сказала привратница. — Паркет лаком покрывают. Ремонт, словом.

— Я тут много раз бывала, — сказала Данута. — Мне бы только глянуть, хоть с порога. На трогательные эти колонны в прихожей, на лестницу с легкими ступенями. А вы — кто? Я вас не помню.

— Недавно тут, — сказала женщина. — Заканчиваю докторскую диссертацию.

Это была не привратница, это была без пяти минут доктор наук, где наукой был Пушкин. Староватая, одетая во что-то скучное. Но про Александра Сергеевича наверняка знала все. Конечно, на свой скучный лад.

— Собиралась спросить, да не решалась, — сказала Данута. — Но теперь, раз вы доктор наук, спрошу. Скажите, почему на досках бронзовых на фасаде не упоминается Наталья Николаевна? Пушкин-то тут не в одиночку был счастлив.