Лазарь Карелин – Риск (страница 41)

— В год?

— В месяц.

— Как это? — Но Дима недаром был московского разлива, тут же опомнился, сокрыл изумление, стал сразу щеки надувать. Побитая щека кривовато надувалась. — При условии, что я буду введен во все моменты вашей драки, — сказал важно. — Мне нужны кадры на обложку, нужны моменты, так сказать, истины. Кстати, а где обещанный аппарат?

— Будут тебе моменты истины. А аппарат я тебе прямо сейчас предоставлю. Где-то в этом доме валяется отличная камера. Пошли поищем.

— Кстати, что тут за дом за такой? Какая-то хаза из фильма про банду на Пятницкой.

— По фильмам и зажили, Дима. Скрипач этот на кладбище разве не из боевика? Не подвернулся бы ты, я бы сейчас в реанимации находился.

— Две тысячи в месяц, — повторил Дима, забывшись. Завораживала его сумма в зеленых. А как с налогами? — напрягся он.

— Чистыми, как у министра.

— Их не отлавливают. А нашего брата хватают.

— Иногда и их отлавливают. Да ты, смотрю, уже стал мыслить как богатый. Отловят, не отловят — это нам мешает спать.

— Две тысячи зеленых в месяц — это сумма, господин Удальцов.

— Согласен.

— Если, конечно, не дурить меня вздумали.

— Пошли, поищем аппарат.

— И я с вами, — сказала Данута. — Погляжу, что за домик. Вадим, не твой основной дом, где ты живешь, так ведь?

— Так ведь. И в основном нечасто бываю. Живу на даче. Жил. Украдкой туда пробрался, вернувшись. Такие дела, Данута. И тебе на твоей Соломенной Сторожке нельзя жить. Вот с кем ты в Москву прикатила. Может, назад, к бабушке отправить?

— Нет, Вадим, мне здесь побыть хочется. С тобой, представь, рядом.

— Это любовь, чувство вполне понятное, — сказал Дима. — Цените, шеф. Можно, я вас шефом буду звать?

— Валяй. Ты какое кино решил тут поглядеть? Наше, американское, индийское?

— В нашем — мрак. В индийском — сопли. Давайте американское крутить. Чем вы не Сталлоне, шеф? Даже лучше. Верно, Анна Сергеевна?

— Много лучше.

— Любовь, любовь имею честь наблюдать, — сказал Дима, важно покивав. — Мне бы камеру. Снимать тут и снимать. Кстати, а пистолет мне не выдадут? Или там помповое ружьецо?

— Кстати, нет.

— А мне? — спросила Данута, забыв улыбнуться.

— Ребятки, мы не играем, мы — живем. — Удальцов обнял Дануту. А Дима приткнулся к ним. Так и тронулись в глубины бывшего купеческого дома, для большой и мирной семьи жилья. А ныне тут что было?

Нина и Николай сопровождали их. И все оглядывались, дивясь. Что за дом? А самый что ни есть московский, но из былого, когда тоже хитро доводилось жизнь плести, но все же не так хитро, как нынче вот.

Дом этот, открывая себя, в тайну вводил. Зачем понадобился Удальцову и его парням? Что они тут делали, притаиваясь? И вообще, что за тайны в простом деле торговли, хоть там чем-то и не совсем благостным, если говорить о товаре? Купили, отвезли, продали, что-то нажив. Вот ведь и все. Проще простого. Но нет простоты, какие-то ходы-выходы ищут люди. Время хитрое.

— Как уцелел такой?! — подивился Дима, когда Удальцов ввел своих спутников еще в комнату и еще затем в комнату. Старина тут сознательно уберегалась. Иконы были на извечных местах. Мебель была тяжелой, несдвигаемой, угловатой. И стены, хоть их укрывали истертые ковры, проглядывали бревнами, срубленными для этого дома купеческого в том лесу, которого уже нет на свете, извели в прошлом столетии.

— Музей какой-то! — дивился Дима. — Мне бы аппаратик! Снял бы тут все!

— А зачем это все твоему разбойнику пера? — спросил в усмешку Удальцов. — Какую бы подпись дал под фотографиями?

— Я-то?.. — Дима задумался, не находил названия. Данута подсказала без улыбки:

— А это разбойничье гнездо, Дима. Хаза, как ее еще называют в кино. Гляди-ка, мой — ты мой, да? — муженек, как оказалось, настоящий разбойник. У тебя, Дима, в начальниках разбойник пера, у меня, Дима, в мужьях разбойник по бизнесу.

— Наконец-то догадалась, — сказал Удальцов. — Нет, Данута, я мирный гражданин, законопослушный. Но я живу по нынешним установлениям. Захотели создать средний класс? Извольте, я им и стал, средним классом. А тут уж характер мой надо брать на учет. Став средним в миг един, пожелал стать высшим. И — стал. А кто мне в укор? Те, кто крадут возле Президента? Те, кто мухлюют на нефти, на газе, на алмазах, ворочая миллионами долларов? Или, как я ныне, гонят по стране разные всякие напитки? Они гонят, я гоню. Они не лучше меня, пожалуй, что и похуже. Раз вышли на мою компанию, то и похуже. Им все отдай. Кому — им-то? Доискаться даже страшусь.

— Не надо, Вадим, не оправдывайся. Ты не из тех, с кем свою судьбу связал. Я бы за просто дельца темного не пошла бы. Вру, пошла бы. Я — баба, обыкновенная баба, влюбившаяся до потери сознания.

— Снять бы вас сейчас! — вскричал Дима, загораясь. — Влюбившихся до потери сознания избирают в разных там божественных! Вы и есть из божественных! Шеф, где аппарат? Губите меня как художника!

— Верно, Данута, ты хороша во гневе, — сказала Нина.

— Я не во гневе, Нина. Может, в растерянности? Ты-то счастлива?

— Мой Коля не разбойник. Куда ему.

Они вошли в комнату, где широкая кровать стояла. Балдахин на тонких ножках над ней навис. Былое время, за далью дальнее знал этот навес в тайну. Пышно возносилась на кровати перина.

— Велел сохранить, — сказал Удальцов. — Зачем? Сам не пойму. От избытка денег, возможно, забавы ради, так сказать, а?

— Вы сознательный господин, — сказал Дима. — Запасливый. Угадал?

— Что-то да угадал. Смекалистый, зоркий. Смотри-ка, а у тебя глаза голубые не хуже твоей голубой оптики. Слушай, а ты… — Удальцов оборвал фразу, оглянулся на шаги.

В дверях, усталый и пьяный, возник Симаков. Был он хмур, пьяно-медлителен, когда пошел к Удальцову, пальцем указательным рассекая воздух. Подошел, приник к уху, шепнул, но громко вышло спьяну-то:

— Тебя, шеф, на поминках заждались. Вдова-то простила, поняла. А другие все выспрашивали, где, мол, самый главный из поминальщиков. Я смотрел, кто выспрашивал. Не все из наших. А как понять? Целый зал людей, набежали на дармовщинку. Даже от телевидения пришли, камерами нацелились на столы. Не жалко, ешьте, пейте. А вот кто да кто — не понять. Я понял одно, я им не нужен, если кто для пальбы заявился. Ты им нужен, пострелять вздумали. Ты, Вадим.

— Кому — им?

— Правильно поступил, что не явился. Мышеловка — этот ресторан «Прага». Ходы-переходы. Лестницы, тупички.

— Не ты первый мне об этом говоришь. Ничего, Юра, мы тоже не из рядовых необученных. Они нас так, а мы их — эдак. Вот только кого? Не углядел хоть кого-нибудь? У киллеров, как думаю, глаза на дульца похожими становятся. Предвыстрел в глазах. Не углядел такие глаза?

— Прижмуривались, так полагаю.

— А вот он углядел. — Удальцов притянул к себе Диму, всмотрелся в его голубые, бойкие глаза. — Скажи, ты не взял в свою голубую оптику лицо того скрипача?

— У меня глаза профессионала, шеф. — Дима горделиво выпрямился. Замер, припоминая, голубизну в глазах разжег. — Я его до конца своих дней запомню. Я его в любой толпе найду.

— Значит, узнаешь?

— Узнаю. А будет пистолет, так пристрелю, как собаку.

— Это я собака, Дима. Помнишь, как профессор приговаривал? Порву, если найду. Покажешь его мне, отвалю десять тысяч долларов.

— Не возьму. Вместе мстить будем.

— Договорились. Только учти, в опасность тебя засовываю. В смертельную, возможно. Этот скрипач, опомнившись, жалеет, что не пристукнул тебя. Свидетелей убирают. Понял, во что влип? Тебе, если ты умный, надо рвать из Москвы. Есть у тебя родственники где-нибудь в глухомани?

— Найдутся. А зачем? Я не трус.

— Но это тебе не слон, обреченный по лицензии на отстрел.

— Я не трус. А вот вы, шеф, явный обещалкин. Где камера? Мне работать надо. Я, между прочим, в поте лица. Не как некоторые. Фотокамера для меня, ну, не знаю, с чем и сравнить. Да вам не понять. Вы из конкретных, а я, честно скажу, себя еще и не распонял. Но вы мне нравитесь. Отчасти тоже романтик. Отчасти же… Как бы точнее сказать…

— А ты не говори. Слова тебе не нужны. Ты гляди, глаза тебе нужны. Пошли, начинаем поиск твоей камеры. Тепло, тепло, голубоглазый. Где-то вот тут, кажись, в этом старом, дедовском сундуке она.

— Гляди-ка, даже и сундук в медных скобах! — Дима не уставал восхищаться, крутил головой. — И вот эта вот скамеечка из мореного дуба, которую не поднимешь! Прямо Мамин-Сибиряк!

— Я из купеческого рода, Дима, — сказал Удальцов. — Собирал тут помаленьку, бабушку вспоминая, хотя жили мы уже в коммуналке.

— Вот и разгадка всему, — сказала Данута. — Нет, Вадим, ты не разбойник. Ты — русский купец, добытчик, собиратель. А как соберешь, станешь галереи открывать и театры учреждать. Еще не начал?

— Начнем вместе.

— Я из других по корням, я — из промысловых. Мы не столь богаты, по крохам собираем. И в церковь ходим. Постимся, замаливаем, если что, грехи. Я тут у вас в какую-нибудь церковь обязательно схожу. Сходим, Нин?

— А мне и самой надумалось. Завтра же. Рядом углядела. Как у нас прямо. Может, от нас и переняли чертежи. Москва со всех городов к себе тянет. Уж городок, так городок.