Лазарь Карелин – Риск (страница 42)

— Тепло, тепло, — сказал Удальцов и отбросил крышку сундука.

Сундук навстречу терпко дохнул стариной. Бабушкиными, прабабушкиными травами-духами, притираниями в розовый цвет, хотя цвета не было во вздохе сундука. А все же был, возник, воспрял туманом, что ли. Так пахло тогда — а когда? Сотню лет назад, а то и поболе.

Сундук дохнул в ноздри и нынешним чем-то. Был завален коробками, свертками, футлярами. И пах заморщиной, сладкой, тоже почти цветной. Два запаха, два дыхания, два цвета времени сплелись в этом сундуке. Враждовали, поврозь жили.

— Что за свалка такая? — спросила Данута, рукой потянувшись к коробке в ленточной увязке. Лента была золотистая, завивалась. — Ты, смотрю, Вадим, даже не раскрыл коробку.

— Чей-то подарок. Сундук для подарков. То на день рождения нанесут, то к Дню армии, то ко дням нашей «Альфы». Я давно кидаю сюда, не глядя. Один и тот же набор. Часы, что из Швейцарии, одеколоны, что из Парижа, галстуки, что из Лондона, а вот и аппараты фотографические, что из Германии и Японии. Ищи, Дима, ройся, бери, что приглянется.

— Богатство такое, что в скуку вгоняет, — сказал Дима, он в самом деле выскучнился лицом. — Недостижимость наблюдаю. Аппарат мне тут не в радость. Навалом когда, уже и не в радость. — Дима наклонился над сундуком, лениво, безрадостно подцепил великолепный футляр, своим телом обозначивший что-то вроде короткоствольного пулемета. — Так и есть, цейсовский, на пять тысяч долларов. Для самых-самых пижонов из нашего цеха. Для сынков из элитных семейств. Самосхватывающий. Двенадцать выстрелов объектива в минуту. Самонаводка. Вспышка по надобности и автоматом. — Говоря, скучая, он все же начинал в азарт входить. — Такую камеру, шеф у меня отнимут в течение одной минуты. Я не возьму ее, ибо не смогу вернуть.

— Дарю.

— Отнимут же, сказал.

— У моих парней рискованно что-либо отнимать. Бери. Владей.

— А он и заряжен, пистолетик этот сказочный, — сказал Дима, уже увлекшись, уже вцепившись в камеру глазами и пальцами. Крутить начал. Вдруг обернулся хищником, наставил объектив на Дануту и Удальцова и расстрелял их очередью со вспышкой. Стреляя, он выкрикивал: — А подпись такая: «Хозяева жизни в своем логове!» — Он опустил камеру, как если бы очень устал. — Не пойму, где я. Не пойму, что со мной.

— И я не пойму, — сказала Данута. Взяла Вадима своего за локоть, потянула к себе. — Вадим, а винтовки в той комнате без окон, они-то зачем?

— Не винтовки. Охотничьи ружья, тоже подарки. Есть и автоматы.

— Зачем?

— Для самозащиты, Данута. Мои дальнобойщики не одними ж монтировками должны отбиваться.

— А милиция?

— Милицейскую форму нынче любой может напялить. Иные и по долгу службы в форме, но по сути же бандиты, убийцы, вымогатели. Отнимут товар, спасибо, если в живых оставят. Так что мы сами себя оберегаем, Данута. Сами! И не мы одни, конечно. По всей стране это стало нормой. Сами! Это что-то вроде челноков получается. Челноки-самооборонщики. Нам не в новинку. Мы из «альфовцев», из «собровцев», из отслуживших, — мы, знаешь ли, с оружием сроднились.

— А если схватят с оружием в руках? — спросил Дима. Он очень внимательно вслушивался в слова Удальцова, заинтересовался так, что вздрагивал, слушая.

— Кто схватит-то? У нас у многих есть право на ношение оружия. Мы и не ушли из «Альфы», мы отошли только в сторонку. Из «Альфы» и не уходят. Мы, парень, на заработки подались. Всего лишь. Отнимут? Пусть сунутся.

— Ты, Вадим, шутишь или серьезно? — спросила Данута, во все глаза испуганные на него смотря. Познавала, распознавала, открывала.

— Вот наведут порядок в стране, мы сами оружие понесем сдавать. Конечно, какой-нибудь пистолетик при себе оставим на память. А стволы отдадим. Сами станем по улицам ночным без страха ходить. Сами станем по дорогам ночным без страха ездить. Сами! Сами! Но в стране, где порядок. А пока мы, Данута, сами за себя постоять обязаны. Сами! — Удальцов озлясь говорил, губы вытончились. — Юра, зови парней! У нас времени в обрез! Так думаю, нами занялись по ускоренной программе. Не могут не спешить. В перехват идут, прознав, что я вернулся. Уже и скрипача на меня вывели. Кто кого опередит — такой сейчас ритм. Что ж…

Симаков метнулся к двери, крикнул, зовя. И тотчас в дверях, теснясь, возникли трое сильных, в плечах и в ужиме губ сильных, решительных, сжато-разжатых, молодо отчаянных, как в боевиках, словом, парней. Кино детективное начиналось в этих дверях. Но нет, шла, развертывалась вполне обычная жизненная ситуация, столь привычная в нынешней Москве. Эти парни здесь, в доме бывшекупеческом, собирались вместе, чтобы отпор дать тем, кто убил их товарища. К бою готовились. В Москве — мирной, заседающей с утра до вечера, ленточки перерезающей на сдаваемых объектах, открывающей офисы, бутики, закусочные, справляющей юбилеи, похороны, как юбилеи, играющей в теннис, пребывающей в тусовке, как на панели. Впрочем, в теннис вдруг играть перестали.

— Николай, поедешь с нами, — приказал Удальцов. — Ты ими примечен. Не робей, мы тебя прикроем. Ты нужен лишь для того, чтобы огни в квартире на Соломенной Сторожке запалить. Мол, мы дома. Мол, Данута тут, вместе с нами. И Удальцов, разумеется, тут же затаился. Понял? Дамы, на улицу ни на шаг. Охрана у вас надежная. Телевизор у вас вон стоит. Отдыхайте. Данута… — Он подошел к ней, обнял, притих, жаром опалив. — До утра, девочка. Не тревожься. Мы — это мы. Смотри, какие у меня друзья. Москву своротим, если что. А звонить тебе не стану, могут перенять звоночек.

— А говоришь, Москву своротишь… Иди… Разве тебя удержишь… — Данута наклонилась над сундуком, вобрала в себя дух его, перессорившиеся два дыхания, с силой захлопнула крышку. Подошла к кровати, пышно вознесенной периной, села на краешек, чтобы не сбить эту перину, но все же почти утонула в ней.

Бросить бы все, забыть обо всем. Женщина любимая присела на краешек жаркой перины. Выгнать всех, остаться с ней наедине. Нельзя! У тебя нет и часа, чтобы мог его себе подарить, ей подарить. Он чувствовал, что уже замелькали в экранчике красные цифры предвзрыва. Уж предвзрывы-то он умел засекать.

— Поехали, ребятки! Стволы прихватите! — Удальцов не позволил себе подойти к Дануте, страшась, что обезволит. Кинулся к выходу.

Да, «заказные» убийства стали на Москве обыкновенностью. Это когда кого-то другого «заказали» устранить. А когда тебя самого «заказали» — что тогда? Мороз по коже — это не только литературное и затасканное выражение. Спина замерзла — это некий и не очень точный литературный образ. Но когда тебя коснется, то и мороз по коже, и спина замерзла.

Кому выгодно? Он не установил, но все же, но все же, как о сундуке с подарками, мог уже сказать себе: «Тепло, тепло!»

Он, подполковник Вадим Удальцов, был из «Альфы». Но из той ее части, которая не принимала участия в событиях октября 1993 года. Не захватывала, словом, хазбулатовцев. Кто из них, не участвовавших, был в командировке и даже за рубежом, кто с травмой, кто в отпуске. Словом, не брали, не участвовали, не засветились в событии явно историческом. Он, Удальцов, как раз был за границей, в Африке своей разлюбезной, клал там якобы рельсы, кого-то оберегая, телохраня. Его в Москве ни третьего, ни четвертого октября не было. И его нынче сотоварищей по бизнесу, их тоже не было. Так подравнялись, что одни, кто был, участвовал, были вместе. Вроде раскололись, хотя были из одной купели. И в поделенности их надвое были свои порядки, своя копилась мускульная сила. Так что же, кому-то понадобилось столкнуть лбами коллег? Кому это могло быть выгодно?

Ехала машина, царственно проскальзывая через Москву. Сопровождали ее, лидирующую, как и должно «Мерседесу-600», еще парочка «Вольв». Ехали парни на задание, ехал в головной машине не малого чина и не малой власти их начальник. На поверку же, если документы посмотреть, был начальник всего лишь бизнесменом, неким президентом АО «Путеец», которое на сбыте горячительных напитков ковало денежки. А спутники его были, ну, помощниками, агентами, распространителями, продавцами отчасти, водителями, если надо будет куда-то перегонять фургон, рефрижератор, цистерну. По документам — так. По сути же, ехал на некое задание отряд «альфовцев». И, кстати, при стволах. И, кстати же, при сильных стволах, которые в умелых руках могут черт знает что натворить. Это в мирной-то Москве? Это при наличии в столице тысяч официальных блюстителей порядка? Но ведь убивают людей на Москве. «Заказывают» и убивают. Каждый день.

Ехал «Мерседес-600», ехали машины сопровождения. Парни верили своему командиру, президенту АО «Путеец», подполковнику в недавнем прошлом. А он, что-то все же сообразив, не знал точно, а что ему делать. Операцию начинал на ощупь. Играл почти в жмурки. Кто противник-то? Какой выучки? Какого умения в бою?

Машина ехала, скользила по нарядной Москве, уже в огнях вечерних, на которые Лужков не скупился. Правильно, надо высвечивать темные углы. Умный мэр. По темным углам и затаиваются гады. Кто? Ну вот — кто!? Уже нацелили на него некоего киллера, у которого наверняка в скрипичном футляре был автомат крупнокалиберный и с оптическим прицелом. На него, на Удальцова, прицелиться чтобы. Уже примчался на похороны Серго Феодосьевич, прокурор этот в стареньком костюме из былых времен, у которого дед был попом, а отец — секретарем райкома. Примчался на похороны, чтобы посоветовать Удальцову не присутствовать на поминках друга. Внял совету прокурора Удальцов. И, кажется, верно поступил. А вот на самом кладбище как-то даже смешно получилось. Вспомнил, что в смех его занесло. На кладбище спас паренек с серьгой. Случай? Он самый. Из тех, что надо писать с большой буквы. Случай этот завел на кладбищенские тылы фотографа из «Московского комсомольца», туда как раз, где притаился человек с футляром от скрипки. Случай повелел фотографу Диме щелкнуть этого скрипача. Случай в панику от щелчка аппарата вогнал убийцу, снайпера. И тот, запаниковав, ударил фотографа, вырвал у него аппарат, кинулся удирать. Но настоящий бы киллер, с опытом, с пониманием, что к чему, так бы не поступил. Не запаниковал бы, не побежал бы. Стало быть, киллер был не из выученных, гад-то гад, но не слишком изначально обученный. Доброхот, так сказать. За большими деньгами погнался. Что ж, это уже ниточка. Наняли какие-то сугубо штатские. Деньги есть — ума не надо. Может, и ум есть, наверняка есть, но штатский, интрижный, без военной обученности. Словом, не свои. Уже что-то. Тому, кому выгодно было убрать «альфовца» Удальцова, кто уже убрал «альфовца» Василия Блинова, тому надо было со стороны натравить людей боя друг на друга. Уже что-то. Такие умеют играть в шахматы, умеют планы каверзные изобретать. Вычерчивать на бумаге. Но сейчас у них не шахматная доска перед носом. Иной порядок движения фигур, где задействованы автоматы и гранаты, взрывчатка пластиковая.