Лазарь Карелин – Риск (страница 31)

— К Храму, — сказал Удальцов водителю.

Тот был молчалив, исполнительно кивковый, сильноплечий. Если что, мог и всякие разные навыки продемонстрировать. Из своих человек, из «альфовцев». Он кивнул, прибавил скорость, как бы понять давая, что рад и сам побывать у Храма…

Удальцов сидел возле молчаливого Симакова. Того узнать трудно было, вырядился, выстрожился для Москвы, для Офиса. Даже пеструю бабочку нацепил, став мигом каким-то телевизионным затейником, из этих там, которым то весело, то слезы льются. Лишь бы платили. Сейчас, Симаков был мрачен, задумчив. Шеф таким рядом сидел. Шеф был эталоном для него. О чем думал шеф, помрачнев? Как о чем? Об этом убийстве подлом. Наверняка планы перебирал, как поймать, как воздать. Юрий Симаков тоже прикидывал про это же. Сказал вдруг, вырвались слова:

— Думаю, притаились на время. Ждут, как мы себя поведем. А?

— Когда похороны? — спросил Удальцов. — Ты все делаешь для семьи, что возможно?

— Все, что возможно. Похороны завтра, в одиннадцать. Купил место на Ваганькове. Ну и дерут же там, шеф.

— Не торгуйся.

— Я разве что говорю? Но при кладбище бы следовало честней себя вести.

— А при России? Данута, справится твоя бабушка с лесопилкой? В течение хотя бы месяца?

— Она просто рванулась назад к делу! Я ее, по сути, отодвинула, а она еще сама энергия.

— Ты оставил там при ней ребят? — спросил Удальцов у Симакова.

— Двоих. Боюсь, обновят там все поколение. Такие вострые, что держись.

— Клавдию золотозубую не забыл?

— В сердце угнездилась. Эх, поменять бы судьбу!..

— А мы ее и меняем, Юра. Не понял еще? В бой пошли.

— С вами, шеф, я куда угодно.

Обернулась Данута, просияв улыбкой.

— Меня прихватить не забудьте.

— Ребятки, это все очень и очень опасно, — сказал Удальцов.

— А вы не преувеличиваете, шеф? — Симаков спросил, заглядевшись на Дануту, ее переняв улыбку. Не далась в щель губам улыбка, но все же улыбнулся женщине, ее азарт и счастье попытался перенять.

— Справимся, — сказал. — А, Анна Сергеевна?

— Мы-то? Обязательно! — Она была счастлива, была в той полоске жизни, там пребывала, где все по силам, все одолимо.

«Мерседес-600» катил по центру Москвы. Этот центр стал тоже «мерседесошестисотым», блистал заморскими вывесками, сверкал из стекла стенами, ухожен был и дорогостоящ.

— Два года не была в Москве, не узнать, — сказала Данута, оборачиваясь, разглядывая, вглядываясь.

— Нравится? — спросил-погордился Симаков.

— Другая.

— Но — нравится?

— Глупенький, да мне сейчас все нравится, — сказала Данута и большеглазо глянула на Симакова.

— Ну, да, да, ясно-понятно.

— А мне вот не ясно-понятно.

— Ну, да, да, я и говорю.

— Пора бы и помолчать, — сказал Удальцов. — Отвлекаешь.

Смолкли все в машине, стали глядеть, думать, прикидывать, каждый о своем. Но улыбку-то не укрыть. Данута улыбалась. Странно как-то, чуть ли не печально. Счастье всегда не без печали. И Симаков, скосив глаза на шефа, стал думу думать, вымрачнился, угадывая, а про что шеф так мрачно раздумывает?

Про что, верно, думал сейчас Удальцов? Если в слова обратить, то почти и не было слов, была какая-то напористая одна мысль, одна всего, но не дававшаяся. Пройдет с ней до конца — угадает, что надо делать. Упиралась мысль, не было ясности, не давалась ясность. Но все же что-то да углядывалось в каком-то тумане. Ухватить бы…

— Твои друзья, Николай и Нина, недавно в Москве? — спросил Удальцов.

— С год всего. Николай мой тут агент по сбыту.

— Полагаю, многие знают, что у тебя в Москве агент. Знают и про квартиру. В Трехреченске секреты не таят.

— А что тут таить? Да, агент, дело повелело. У нас там все про всех знают. И про нас с тобой до Перми уже весть долетела. Есть возражения?

— Про нас с тобой и до Москвы весть домчалась, до прокуратуры даже. Похвалили мой выбор.

— Откуда им знать, дуралеям?

— В окошко углядели. Может, и сам Скуратов приник к стеклу. И прокуроры — люди. Так знают про нас в Трехреченске, стало быть? А про твоего агента в Москве — тоже?

— Знают, конечно. И даже знают, что квартира, где он с Ниной живет, на мои деньги куплена. Записана на них, но оплатила фирма.

— Валька Долгих в курсе?

— Он даже побывал на этой квартире, попировать пытался. Я строгую телеграмму отбила, чтобы выкатывался.

— Что ж, надо срочно покидать тебе эту квартиру. И твоим друзьям тоже. Юра, наш купеческий домик обихожен? Давно там не был.

— В полном порядке, шеф. Я туда часто наведываюсь. Зов предков.

— Вот туда и переведешь Дануту и ее друзей. Но — таясь, таясь. И немедля. На Соломенную Сторожку им путь заказан. Эта квартира уже учтена.

— А как же мои вещи? — Данута покорилась, но не могла все же понять, что за спешка такая. — А мне там приглянулось. Лес рядом. На кухне уютно. И вообще…

— Вещи тебе привезут.

— Но я там все разбросала! — ужаснулась Данута.

— Соберу. Доверяешь мне?

Она поглядела на него, как-то из тайны глянув, что не понять было, а про что подумала, глядя на него. Важные ли мысли пришли, пустяковые ли. Важные, конечно, женские мысли всегда важны, если тайные.

Машина тем временем, плавно обогнув коричневую станцию метро, выкатилась к площади, совсем недавней тут, с еще нестойкой травой. Выкатилась и встала.

Новенький, с иголочки грянул в глаза Храм. Как на сцене Большого театра, в дорогих декорациях, когда ставят там оперу о царе Борисе. Но там, в старых стенах, были декорации, а здесь в новых.

И все же, хоть и новизна мешала, а воспарил к небу Храм. Или, может, молодое летнее небо к нему снизошло, ласково приникая? Здесь славно было. Сумел Храм возникнуть.

Данута вышла из машины, несмело шагнула к краю, где зажила на площади трава. Свела ладони, не зная, как с руками поступить, какой найти им строгий уклад. Постояла, может, и помолилась. Пошла назад, к машине. Села к Удальцову, он пододвинулся.

Спросила, глянув близко:

— Тут можно, если мы решим? — Но сама тотчас и раздумала. — Нет, если мы решим, то в Преображенском, у нас, в Трехреченске.

— А где же еще? — прикинул Удальцов. — Там обязательно. Может, там и обживусь у тебя, наймусь на лесопилку. Возьмешь?

— Возьму, пожалуй.

— Возьми, пожалуйста.

— А меня? — спросил Симаков.

— Как Клавдия скажет.

— Я ей не приглянулся.

— Приглянулся. Не пьешь. Ей от пьяни-муженька ребеночек не нужен.