Лазарь Карелин – Риск (страница 30)

Удальцов прикатил к проходной прокуратуры на своем самом престижном автомобиле, «шестисотом Мерседесе». Важно было, чтобы охранники, глянув за стекла проходной, сразу установили явившемуся ценз. Ныне, как никогда раньше, стали встречать да и провожать по одежке.

Созвонился с Симаковым, опять звоня из автомата, условился, плетя загадочные слова, что, мол, туда подкати, где малютино подворье, и охрану прихвати, ну, двух — трех, и чтобы не таился бы, а в открытую бы, поскольку нам-то неча таить. Распорядился, вышел к Дануте, взмокший вышел, ибо началось, покатилось расследование убийства Василия Блинова. Сам — это уже решено! — сам станет расследовать. Прокуратура, все следователи там станут свое расследование вести, результат которого почти наперед известен, уже привычную обретя фразу: «Ведется следствие, устанавливаются версии». И прощай на год, на два, до — забвения. Ведется… Версии… А кто убил Холодова? А кто убил Листьева? А кто?.. Версии есть, даже «подвижек» навалом, а результат расследования нулевой. Почему так? Мастера же работают. А потому, что дышло не закон. А потому, что никто толком не знает, что сие означает: «средний класс», если «классики оного» — обычные казнокрады. Или — или, господа. Иначе же, версии, а не результат.

В проходной Удальцова сразу снабдили нужным телефоном, глядя не на него даже, а за стекла, на его престижнейшую машину, в глубине которой сидела красивая молодая женщина, а возле стали прохаживаться трое накачанных коллег. Только с иной оценкой их труда, в долларах, а не как тут, в стекляшке этой рублевой. Но — коллеги. И прикативший, справлявшийся о фамилии нужного ему следователя был из тех самых, из шибко уважаемых, по сути могущих ногой открыть любую дверь.

Удальцов созвонился по внутреннему аппарату, назвал себя. Его ласково — был слышен в трубке голос — поприветствовали. Тотчас был выписан пропуск, тотчас же раздвинулись входные лапы у двери, впуская в недра скуратовского подворья.

Его встретил прокурор еще в дверях своего кабинета. Он еще издали, когда отворился лифт и Удальцов вышел в коридор, помахал ему приветливо. Был прокурор немолод, скучноват лицом, приветливая улыбка ему не очень-то давалась. Но умноглазым был, сразу всмотрелся в посетителя и сразу многое про него умозаключил. Спросил еще в коридоре:

— По делу об убийстве этого волка явились? Ну, согласились, что вынуждены были прибегнуть к самозащите. Так что… А, по делу вашего коллеги? Ну, пока лишь версии уточняем. Имеете что сказать? Прошу.

Наконец они очутились в небольшом кабинете, где было по-спартански все, один всего был телефонный аппарат, но стоял в углу громоздкий стальной сейф для хранения дел. А как же! И портрет Феликса Дзержинского висел над креслом. Это уж была вольность, впрочем, дозволительная для предпенсионного старшего советника юстиции. Не скрывал, что из былого он. Это когда закон не был отягощен всякими разными подзаконностями по части обогащения стремительного неких сограждан.

— Прошу, садитесь. — Прокурор усмехнулся. — Как промолвлю это словечко, так сразу жду, что посетитель что-то скажет остроумное, что сидеть не собирается. У нас тут, Вадим Иванович, шутки очень старозаветные. Итак, в Трехреченске пришлось вам пострелять. Как плечо? Пуля, как слышал, на вылет проскочила, не задев чего-то там такого, что бы калекой могло сделать. Везет, как думаю, вам, и не только в делах. Говорят, в Трехреченске этом обрели, так сказать, и еще одну рану. Счастливы, как погляжу? Глаза у вас такие какие-то. Да… А я вот в этих стенах докручиваю свой век серенький. Итак, слушаю вас.

— Это я вас хочу послушать. Какие уже имеются версии по Блинову?

— Три. Пока три. Заказное, что ясно. Связанное с деятельностью вашей фирмы, которая, согласитесь, не очень уж очень законопослушная. Наконец, и вас в версии занесли, уважаемый Вадим Иванович. Именно потому, что вы, глава фирмы, которая, как полагаю, не веники вяжет. Приметил в окне, отсюда у меня видна улица, ваш «Мерседес-600», охрану на другой машине. И милый профиль за стеклом. Да… По совокупности, если в старом масштабе цен… Может, и у вас что есть, что сказать? Готов внимательно выслушать.

— Для того и приехал. — Удальцов подошел к окну, глянул на улицу. Там, в дали далекой, стояла его машина, там, сердце окликнув, голову обернула к нему Данута, будто услышала, что он смотрит на нее. Не увидела, как могла углядеть, а услышала, звоночек тоненький до нее дотянулся. И она быстро оглянулась, тоже звоночек послала куда-то, к нему вот, вставшему в окне.

— У меня нет версии, у меня вопрос из древности: «Кому это выгодно?» — Удальцов вернулся к столу, сел напротив прокурора, за спиной которого щурился впалощекий Дзержинский.

— И кому же это выгодно? — прокурор благожелательно наклонился к собеседнику, наперед готовясь выслушать всякие глупости обывательские, пинкертоновские доморощенные соображения.

— Может, хотят скандала? Наводят на взрыв, как думаю.

— Кто?! — Прокурор сразу насторожился, выпрямился в кресле.

— Смотря какой скандал получится. Знаете, как на пожаре, когда определяют его степень важности. Конкурент стрелял бы в меня. Зачем ему Блинов? Шестой человек в фирме. А вот мой ответ ими просчитан.

— Дело говорите, хотя в тумане пребываете. Стало быть, важно найти заказчиков. Это всегда попытка заглянуть в самую глубь. Но… Уйдут ведь, Вадим Иванович, ускользнут, если крупные.

— Можно схватить, хоть и крупные. Было бы желание.

— Сомневаетесь в нас?

— В вас, конкретно в вас, — нет.

— Это почему же, внушаю доверие?

— Да. И вы, и вот этот чахоточный комиссар за вашей спиной!

— Ах да, вы же «альфовец». Романтик, так сказать, мужских поступков. Но, кажется, и ныне, в наш меркантильный век, себя нашли.

— Или потерял? Василий Блинов был самым лучшим у нас. Воевал смело в Афганистане. Там, хоть и неправое дело делалось, но только не теми, кто себя под пули подставлял. И вот, угодил под пять пуль гада. Здесь, в Москве, в родном городе.

— Что же вы предлагаете, господин романтик? — Прокурор поднялся, обошел свой столик, подошел к поднявшемуся навстречу Удальцову. Они постояли друг перед другом, всматриваясь в глаза. — Думаю, вы не отступите. Так?

— Так. Предлагаю поработать вместе.

— Как это?

— Совместно. Я вам верю.

Прокурор хмыкнул, вроде как улыбнулся, сказал, вроде как одобряя:

— Редкие в прокуратуре слова. Про доверие. К нам тут. Что ж, и я вам верю. Ну и что? Как это — сообща? — Он пожевал губами слово, испробовав на вкус, что ли. — Сообща… Кто с кем?

— Хотя бы дайте мне во всем разобраться, не мешайте мне хотя бы.

— Разве мы кому-то мешаем, ведя расследование?

— Конечно. Информируете тех, кого не следует информировать.

— Мы?! — Прокурор возвысил голос.

— А кто же еще? Чуть нащупан след, как уже все про все знают.

— Пресса, хотите сказать? Мы и сами в панике от этих писак.

— Писаки сами по себе. Беда, что прознают те, кого вы ловите.

— Серьезное обвинение, господин хороший.

— Утечкой это называется, господин старший советник юстиции.

— Обвиняете прокуратуру во взяточничестве?

— Я — «альфовец», как вы изволили заметить. Почему же только романтик? Практик. Мы, если прикинуть, в чем-то коллеги. Нет, я не про взятки. Я про то, что в густом тумане с вами бредем. В тумане можно не отличить друга от врага или, еще хуже, от дворцового интригана.

— Смелый, не отнять. — Прокурор отворил перед Удальцовым дверь, кивком предложив покинуть кабинет. Первый вышел к лифту, маня рукой за собой. У лифта, под шорох-скрип стальных створ, сказал тихо:

— Позвоню, если что… И вы, если что.

Расстались, задвинулась дверь стального прокурорского лифта за Удальцовым. В этой стали возили преступников на допросы. Замкнутое пространство.

Затаившийся все же это был дом, это скуратовское подворье. И шутила, шутила с Россией Судьба. Надо же, Скуратов в прокурорах.

Был Малюта Скуратов, палач Скуратов. Этот, нынешний, был кроток, а все же — прокурор. Шутила с Россией Судьба.

— Что так быстро? — встретила его Данута и нахмурилась, обиделась за него. — Не соизволили принять?

— Соизволили. Напротив, обрел союзника. А быстро потому, что пока одни лишь версии, туман-растуман.

Удальцов сел позади Дануты, кивнул водителю, и машина, громадный этот экипаж, мягко, чуть ворканув, покатилась, заскользила по Большой Дмитровке, а недавно еще улице Пушкина, — вот уж не улицы для поэта.

Видны были из машины разглядыватели прокуратуры. Там, в прокурорских окнах, любопытствовали, смекали о владельце этой престижной машины, о его спутнице и издали красавице, об охране из трех силовиков, смекали, короче, о чужой удаче, о власти, которую дают деньги и даже такую женщину. Там, в прокурорских окнах, люди мерцали лицами, завистливыми, между прочим, умными, не без цинизма, с подозрительностью в крови. Но это были люди, человеки, которым скудновато жилось, которым надлежало охранять Закон, а они сильно запутались, а что сие означает — Закон?

Машина набрала скорость, покидая улицу, где разместилось скуратовское подворье. Не Малютой был нынче прокурор России. Мягкий человек. А такая вдруг фамилия. Но Господь, Владыка наш, не ошибается. Поглядим — посмотрим…

— Есть с десяток минут? — оглянулась на Вадима Данута. — Если есть, отвези меня к Храму Христа Спасителя. Глянуть очень хочется, каким его сотворили.