Лазарь Карелин – Риск (страница 29)

Понравились Удальцову и друзья трехреченские Дануты. Тихий парень, застенчивая молодая женщина. Говорили мало, высматривали его украдкой, что за человек. И чаем угощали не навязчиво, хотя щедро все метнули на стол, что притаивал их весьма заполненный холодильник. Небедно жили, но и не хвастались достатком. Трехреченск вступил в эти две комнаты на пятом этаже дома из серого кирпича. Мебель тоже была такая какая-то, какую можно было раздобыть и в Трехреченске, где мебель уже сотворялась из заготовок лесопильного завода Дануты. Может, там и мебельный магазин был в ее владениях? Как же, заводчица, предпринимательница! Но — все честно у нее. Хотя чуть было не загубили, чуть было не оплели паутиной. Господь помешал. Его, Удальцова, к месту действий направил. В самое время, даже пострелять пришлось. Опоздал бы на пару дней, уже и в погибель могла вступить его Данута. Одна только мысль про это — обожгла или выхолодила, — не понять.

Вот туда, к Соломенной Сторожке, гнал сейчас через всю Москву свой «жигуль» Удальцов. Надо было повидать Дануту, уговориться, как им дальше быть. Но сперва просто взглянуть на нее, просто, всего лишь поглядеть на нее. Не спала, наверное.

Он обещал позвонить, но не решился. Вот и зажил в обстоятельствах секретности, слежки возможной. А как иначе? Убит был Василий Блинов. А как иначе, когда надо было поймать убийцу? А как иначе, когда надо было поймать не только стрелявшего гада, но и того или тех гадов, кто «заказали» смерть?

Неподалеку от дома Дануты, ставшего почему-то не таким серым и нескладно-длинным, когда проехал мимо, вспомнив, что вчера этот дом показался обидно серым, Удальцов притормозил у телефонной будки, вышел из машины, вошел в эту грязноватую будку и стал набирать по бумажке телефон Дануты, с каждым поворотом диска вкручиваясь в радость. Но смотрел сторожно за стекло. Лес неподалеку синел полоской. Лес в молодой июньской листве. Тут было славно, на этой улочке. Дом был в обступе деревьев, зазеленевших уже робко. Славно тут было, тепло стало глазам, рыскавшим настороженно. И тут его Данута жила, сейчас он услышит ее запыхавшийся голос. Хорошо тут.

Да, у нее был запыхавшийся голос, когда спросила в трубку:

— Ты, Вадим? Где ты? Почему не позвонил вчера?

— Я здесь. Выйди. Я здесь. Только выйдешь, а я — вот он я.

— Бегу.

Славная улочка. И лес невдалеке. И людей почти нет. Тихо тут, мирно. Но он уже не мог быть не настороженным, это мешало ему, нахлынувшей радости, что сейчас, сейчас…

Она вышла, его Данута. Он в глубине души побаивался, что вдруг да выйдет на московскую улочку явная провинциалка. Так случалось в его многоопытной жизни. Москва недобро умела поглядеть на приезжего. Особенно на женщину. На ее наряд, на ее походку. У себя, там, в провинции, была королевной, а здесь становилась смешноватой, жалковатой в своем и лучшем платье.

Нет, Данута и здесь возникла королевной. Даже сперва не узнал ее, отметил лишь мужским взглядом: «Ишь, тут какие водятся!» А это была Данута. С уверенной поступью молодая женщина. Волосы будто небрежно повязаны, подняты ленточкой. Прямо шла, такими ногами переступая, что заглядишься. И одета была к утру, без затей, но во что-то и цветом и кроем для нее, чуть полноватой, обворожительно полноватой. Кто? Да это же Данута!

Он кинулся к ней, она кинулась к нему. Обнялись.

— Определился? — спросила, горячим дыханием угрев ему щеку.

— Уведомила, что из Португалии ни на шаг. В ужасе пребывает. За себя. А — ты?

— В радости, что с тобой.

— Есть разница. И хватит об этом.

— Почему не позвонил? — Они все еще в обнимку стояли, как им и должно было стоять, ведь начинался тут, на Соломенной Сторожке, что ни говори, а их медовый месяц.

Угревая ему щеку, она шепнула:

— Коля и Нина собрались срочно в город, дела у них. — Она подхватила его под локоть, не умея скрыть свою лихорадку. — Пошли.

И они пошли, не в ногу шагая, спеша куда-то. Она спросила, глядя на пустую, короткую улочку:

— Ты на чем приехал, на такси?

Сиротливый «жигуль» у телефонной будки не был ею замечен.

— Нет, вот на этом драндулете. — Удальцов тепло взглянул на свою старую, слегка и пониклую машину. — Выручает иногда.

— Ты ездишь по Москве на таком горбунке? — изумилась Данута.

— Верно, на горбунке. А что? Не для меня машинка? Ты на какой меня представляешь?

— На самой громадной, самой великолепной. Ты же у меня… Ну, поняла, маскировка?

— Она. Впрочем, машина эта с движком шестицилиндровым. Если что, нагонит и обгонит, как гоночная.

— Значит, ты уже начал? — спросила Данута. Лихорадило ее. И потому, что шла рядом, а друзья сейчас их оставят одних. И потому, что страшно стало за него, а он был ее любимым. Смешались эти лихорадки. И все же одна, главная, вторую опережала.

В доме не было лифта. Пятиэтажка без лифта. Но взбежали на пятый этаж мигом. Был бы лифт, так бы не поспел.

Друзья, Коля и Нина, их ждали уже в дверях. Спешили сверх меры как. Эти — взбежали. Эти — кинулись вниз по лестнице. Нина лишь успела крикнуть:

— Данута, ключи на столе кухонном. Пусть Вадим Иванович научит тебя, как дверь отмыкать. Три всего замка, дело нехитрое. Он сумеет.

— Сумеет, сумеет. — Данута захлопнула дверь. — Уж он-то сумеет. — Она вдруг смутилась, даже отошла от него быстро. — Я не кажусь тебе слишком уж, ну, торопливой? Скажи?

— Не скажу. — Он обнял ее, подхватил, понес ее в комнату, где она провела ночь, где не спала, думая о нем. Как думала? О чем думала? А вот так. А вот об этом. В ее комнате разлеглась широкая тахта. Как раз для них.

— Может быть, я кажусь тебе развратной? — шепнула она. — Скажи.

— Школьница, — шепнул он. — Совсем школьница.

— Тогда научи меня, — шепнула она. — Вот так, да? Как еще?

— Как еще? Дай, я раздену тебя.

— Потом, потом.

— Как на войне.

— Как на войне.

Женщина, когда любит, всего стыдится и во всем превозмогает стыд. Это извечная игра. Да, игра. В стыд и бесстыдство. Восхитительная игра, когда ведет любовь. Они так сейчас и играли в квартирке этого серо-убогого дома. И если бы могли окна светиться счастьем, то в окнах этой квартирки сейчас бы полыхало зарево.

Не зная, как вести себя, стыдясь и осмелев, она, когда отсветились ненадолго окна, пошла, ведя его за руку, в ванную, в крошечную тут ванную, где им сразу стало тесно, крупным и молодым их телам. И замечательно, что так тут было тесно и что не угадала, пустив сразу холодную струю, не угадала, пустив сразу горячую. Заметались, обнявшись, под этими струями. Было им смешно, полнила их радость.

— Плечо береги! — спохватилась Данута.

— Смотай с меня бинты, — сказал он. — Не болит плечо-то. Не слышу боли.

Из ванной вышли, все же как-то обмотавшись полотенцами, которые для них стопкой лежали на табурете, — знали Данутины друзья, чем займутся их гости, молодожены эти. Знали, сами так же вот кидались друг на друга, молодые сплетая тела. В счастье люди однообразны.

Он знал, когда идешь по следу, которого и нет, одна догадка есть, один чуть-чуточный просвет в тумане, — он знал, что и надо на этот просвет устремляться, не позволяя себе в разные стороны смотреть. И не медлить. Иначе затянут и этот просвет, занавески задергивают чьи-то бойкие руки. И тогда уже встанет сплошной туман.

Сперва — куда же? Сперва туда, куда иной направился бы в самую последнюю очередь. Сперва — в прокуратуру страны. Там его не могли не знать. Там его примут хотя бы потому, что сам он у них угодил уже в какую-нибудь их версию. Как же, он ведь был компаньоном убитого. В отъезде был? Ну и что? В прокуратуре все эти алиби рассматривают с прищуром недоверия. Да, он наверняка пребывал в одной из версий расследования, а версии эти уже начали копиться.

В этом обширном доме с раздвигающимися воротами во двор, в этом суровом доме на Большой Дмитровке, 15, где была прокуратура страны, нареченная ныне заветным именем палача Малюты Скуратова, хотя милейший Юрий Ильич Скуратов палачом явно не был, совсем даже наоборот был кем-то. А — кем? И вот все же, дал этому дому свое имя, ну, фамилию, наречена была с его воцарения здесь прокуратура страны скуратовским подворьем. Кличка прилипчива, а иной раз и глумлива. Забавляются людишки.

Вот в этом скуратовском подворье сейчас и предстояло Вадиму Удальцову начать разматывать клубок. Его тут будут морочить, а как же. Не умея, не имея сил, человек сразу начинает что-то там плести, накручивать. Версии… Показания свидетелей… То да се… По делу об убийстве Василия Блинова наверняка уже есть следователь, наверняка заведена и папочка, которая за неделю-другую станет томом. А там и второй том возникнет, начнут копить тома. Копить тома, тянуть время тут умеют. Но убийца пойман не будет. Пробуксовка пойдет. Эх, Скуратов, не Малюта, нет, а Юрий Ильич, милейший наш прокурор, со своими помощниками-томанакопителями. Впрочем, а ведь им не просто живется, не просто.

Но начинать все же надо было отсюда, от этих ворот раздвижных, от этой оравы строголикой в проходной, ибо ты уже угодил в их тут «версию». В одну из трех на первое время. Никак не меньше трех для начала. У бессильных много версий, у сильного только одна, но — поступок.

Этот громадный дом на всех этажах был набит смущенными и подозревающими законниками. Что подозревающими — понятно, профессия внедрилась и в душу и в мозги. А вот что смущенные, так это потому, что закон тут часто становился тем самым дышлом, которое, известно, можно поворачивать и так и сяк. Это была прокуратура в пору ускоренного создания так называемого среднего класса, когда еще вчера был чиновником, а нынче уже банкир. Из чьих денежек богач? Но — богач, но — уважаемый гражданин. Хватать такого надо, и привыкли тут, в этом доме, хватать и заковывать таких быстрых, а вот и нельзя. Все с дозволения начальства. Но само начальство ведь тоже в этот класс богачей устремилось. Посему, а вот поэтому у законников тут возникло это смущение, какая-то невнятность вползла в их миропонимание. Кого привлекать? Кого хватать за нечестность? Кто есть кто?