Лазарь Карелин – Риск (страница 22)

— У нас тут в тайге, вокруг города, много золота. Не очень богатые жилы, но их много, они повсюду. Их еще находили мои предки, мыли золото тут, богатеть начинали. И все, все до единого, подумай, все до единого гибли на этом золоте! Все! Кого убивали, отбирая намытое. Кто исчезал в тайге, заходя слишком далеко. А кто и спивался. Поляки спивались. Зыряне спивались. Русские спивались. Город, когда шел фарт, становился скверным, жалким, пьяным. Понимаешь, он погибал, наш город!

Они вышли к заводу, к асфальту, подплывающему к распахнутым воротам, за которыми машины тянулись. Они были со вскинутыми стальными руками, блестела отливисто сталь их ухватов, этих неумолимых рук, ужимающих могучие стволы, чтобы сунуть их в другие машины, в лобковый ужим, где их начинали пилить, начинали вонзать в них пилы, стальные лезвия, ленты из стали.

Машины сейчас замерли, вскинув свои стальные ухваты, блестели неумолимой сталью. На машинах были разные письмена, заморские знаки, машины гордились своими именами из заморщины. Это были наемные солдаты, наемные спецы по убиению живых и прекрасных деревьев, чтобы стали они досками, балками, рейками, рамами.

Данута, не выпуская руки Удальцова, который стал теперь ей — кем?! — мужем, мужем стал! — Данута смело вступила в разделочный цех, в этот ряд машинный, блистающий отполированными стальными лапами. Вошла и сказала громко, чтобы все услышали. А ее тут все и слушали, разглядывали.

— Это мой муж, парни! Я вышла замуж! Вот так! Он теперь станет тут делами управлять! Прошу любить и жаловать!

Он не был ей мужем. Да, все у них случилось, но он не был ей мужем. Но, кажется, он полюбил ее, эту Дануту из таежного городка. И он нужен ей был, этой Дануте. Необходим. Она спасалась им. Она свой городок спасти пыталась им. Он тут оказался в звании заступника.

Он не был ей мужем, но он голову наклонил, соглашаясь. Он выступил вперед.

— Вадим Удальцов, — назвал он себя. — Путеец. Может, и поработаем.

— Не спеши, путеец! Знамо дело, жирный кусок! — Откуда-то, из недр заводских, оскальзываясь и улипая на смоляных досках, возник Валентин Долгих. Он возник на этих досках, как на помосте. Они и стали сразу помостом.

— Иди, иди сюда, муженек! Позарился на богатую бабу?! Может, про золотишко тут прослышал? Иди, иди сюда, потолкуем!

Что ж, вот и залетел ты, Удальцов, в тишину, сыскал местечко, чтобы спина не мерзла. Что ж… Ну, что ж…

Он высвободил руку из пальцев Дануты. Она и не стала его удерживать. Сжалась сразу, притихла. Все тут сжались, притихли, а похоже, и притаились. Это был народ неясный — все вокруг, это такой был народ, что и не понять, а — какой. Что ж, он, Удальцов, знал про таких и умел постоять за себя перед такими. Сборный народец был. Он вглядывался, начиная всходить на доски. Кто багрит-то на речках таежных, кто подряжается на лесоповале, кто вот так, распиловкой занимается в сезон? Разный люд. Сборная солянка. Идешь на одного, а спину береги от другого. Что ж, тебе твоя тишина, парень.

Валентин Долгих, раскорячившись, ждал его. Стойку изобразил. Сила у него была, но мешковат, но попито с избытком. Это сделать было нетрудно. Стали сходиться, доски дурманно дышали смолой первозданной, пригибались упругими телами. Иди, иди, парень, всходи на бой. Нет, тут будет нетрудно. Удальцов поискал глазами Октая. Не было его нигде. Но он был где-то тут. Вот он-то и был опасностью. Что ж, сошлись.

— Муж, говоришь?! Ночку скоротали?! — Ярость кинулась на Удальцова. Сильный и яростный зверь кинулся. И отлетел, конечно. Не повезло этим тут добытчикам, старателям. Не повезло всем им, надумавшим сеть на город накинуть, на маленький таежный городок, окруженный лесами, где было золото. Не повезло. Выученный для боя сюда случайно прибыл человек. Не очень уж и лучше, чем они, но влюбившийся в их городе — вон в ту, обмершую женщину. А когда влюбится человек, мужчина, силы имея на многое, он свои силы начинает дарить, он готов стать заступником. Любовь его повела. А иначе бы, не его бы дело. Он тут проездом, он тут за тишиной гоняется. Но — полюбил. Но парни с их Октаем решили на городок этот таежный сеть набросить. Золото тут вокруг. Но золото — это и всегда смерти, всегда муть, всегда погибель людям, их городу, их устоям, их храмам. Оглянулся, легко отведя яростный наскок Вальки Долгих. Оглянулся на Дануту, на родное лицо выбелившееся. Оглянулся на пролет в воротах, за которыми плыли в небе на холме купола Преображенского собора. Пожить бы тут в тишине. С этой женщиной бы пожить, полюбиться…

Снова налетел Валентин Долгих. Снова отлетел, упал, приподнялся, ползти начал. Вдруг выхватил из-за голенища нож.

— Вадим! — вскрикнула Данута.

Что — Вадим? Будто он не знал повадки таких. Обучен был на все эти ножички из голенищ. Он шагнул широко, придавив ногой руку с ножом. Вот и все.

Нет, не все.

А он и ждал, что что-то еще будет. Он ждал. Спиной ждал. Опять стала мерзнуть спина. Дождался. Успел оглянуться. А все же — успел оглянуться.

Где-то вверху, под потолком, в сплетениях труб, промельком появился сутулый человек, быстрый, гибкий. Это был Октай.

Появился, кажется, что и улыбнулся, кривовато, а все же улыбнулся, когда выхватывал пистолет, когда на миг застыл, нацеливаясь. Он — нацеливался, а Удальцов рванулся, спасая себя. И тоже выхватил из-под руки под курткой пистолет. Не помнил, как его прихватил. Господь повелел прихватить, добыть из сидора. Зачем? Шел с любимой пройтись. А вот, повелел Господь.

Выхватил Удальцов пистолет. Тот, за трубами, умел. Этот, на досках, знал дело. Вроде как дуэль между ними случилась в пределах одного мгновенья. Дуэль — слово старинное. Это слово в родстве с честью. Но тут из-за труб бандит целился, черный волк, Октай целился. Выстрелил.

Попал, конечно. Может, и не убил сразу. Надо б и еще пальнуть для верности.

Но не повезло на сей раз Октаю. В этом, за далью дальнем городке в тайге российской — не повезло. Не тот человек встал тут у него на пути. Этот человек тоже умел стрелять. Обучен был, да и жизнь обучила. Он тоже выстрелил. Он тоже попал с первого выстрела. Завыл Октай за трубами. На второй выстрел у Удальцова сил не достало.

Упал. Данута кинулась к нему.

А там, за распахнутыми воротами, парили в синем небе золотые купола Преображенского собора.

— Может, поженимся? — шепнул ей Удальцов. — Обвенчаемся в Преображенском…

— Господи, помоги ему! — оглянулась на купола Данута. — Господи, молю тебя!.. Умоляю!..

А из города сбегались к лесопилке жители. Все поднялись. Сбегались во гневе.

Примчался на велосипеде человек в белом халате. Врач. Он кинулся, он припал к поверженному Удальцову, вслушался, вдышался в него, в глаза воззрился, уповая. Поверилось ему, когда поймал, схватил ответный поблеск живой. Молодой врач, в белом халате, примчавшийся на велосипеде, как ангел с небес. Поверилось врачу, прозналось:

— Будет жить… — шепнул. — Не имеет права… Нам он нужен… Вот такой вот… Смелый… Машину подгоняйте! Быстрей!

Врач поднялся, глянул в небо зачем-то. Как — зачем? Он молился. Как и Данута, как и все тут. Все молились в толпе, прося у Господа жизни для пришлого этого Удальцова. Он был им нужен.

ЧАСТЬ 2

В маленьких городах России вспыхивают иногда замечательные люди. Доктор-кудесник вдруг объявится или самодеятельный художник, как некогда грузин Пиросмани, писавший на клеенках пирующих князей, для духанов писал, а оказалось, что для всех картинных галерей мира. А то вдруг собиратель старины изумит или мечтатель, рассчитавши до мелочей полет летательного аппарата на Луну.

В Трехреченске давно работал поляк по отцовской линии, из тех поляков, которые сосланы были сюда при Екатерине Великой, доктор Ян, замечательный хирург, врачеватель. Слава о нем по всей стране шла, он вызываем был и в Москву, когда надо было спасать важного человека, а столичные врачи опускали руки. И вспоминали о докторе Яне, что живет за порогами, в глуши российской. Вспоминали с надеждой, что он-то сможет, ибо наделен кудеснической силой, умением от Господа. Вызывали, взывали, находили заветные слова, заставляющие доктора Яна, старого уже человека, спешно отбывать в столицу.

Вызывали, как недавно вызвали для Президента некоего кудесника из Штатов. Но этот старец умел лишь советы давать, его руки состарились. Доктор Ян был еще в силе, был еще в своем кудесничестве реальным мастером, спасал людей. Мало прооперировать, сохранив жизнь, это многие умеют. А вот как прооперировать, чтобы не стал человек калекой, чтобы вышел из больницы целым и даже новым, поверившим в себя, — это и было кудесничеством доктора Яна. Конечно, такого хирурга зазывали в столицу. Не дался, не заманили. Почему? Он и сам бы не смог толком объяснить. Впрочем, кратко все же объяснял и другим и себе: «Здесь мое в России место». Этот город давно стал родиной для ссыльных поляков, с екатерининских времен. Иные и покинули его, как только стало можно. Иные же — остались. Как бабушка Дануты, как вот доктор Ян. Стали они урожденными уральскими поляками.

Вот этот доктор Ян и прооперировал Вадима Удальцова. В старой строгановской постройки больнице, где никаких новаций не было и быть не могло. Стены тут были серыми, оконца маленькими, для севера, сама больница была в один этаж, смахивала на приземистую казарму. Но врачи, сестры были здесь на особицу, отбирались доктором Яном годами, работали, вторя ему, а он служил, себя отдавая, служил старозаветно.